Читаем Женщины Девятой улицы. Том 2 полностью

«Иногда мы посещали по три вечеринки за ночь, — рассказывала Элен. — Мы переходили из одного места в другое. Хозяева будто специально согласовывали между собой время, чтобы у гостей получалось попасть везде»[1847]. Гарольд Розенберг назвал ту атмосферу «летающим цирком». Он рассказывал: «…Ты прощался со всеми на каком-нибудь сборище, а через полчаса оказывался в другом доме, и вокруг тебя опять толпились те же самые люди»[1848]. В сущности, точнее всего для описания всего этого подошел бы эпитет «кровосмесительный». На одной вечеринке на чердаке Эдит Шлосс и Руди Буркхардта писательница Джейн Боулз, усевшись, вдруг сказала: «Подождите-ка минутку… Все замолчите. Дайте-ка подумать. У меня какое-то странное чувство по отношению ко всем вам, присутствующим». На тот момент в комнате находилось человек двадцать. Оглядев их и немного подумав, через минуту Джейн заявила: «Я, например, точно знаю: каждый из вас в какой-то момент переспал с кем-то из тех, кто сейчас находится на этом чердаке». Все, кто там был — Билл и Элен де Кунинги, Эдвин Денби, Фэйрфилд, Ларри, Милтон Резник и Нелл, — начали переглядываться. «Это было так странно, — вспоминала потом Эдит. — И это была чистая правда»[1849].

На той вечеринке у Эдит присутствовала также маленькая темноволосая женщина, которая чуть ранее появилась в их сообществе, — словно птичка, чье появление в небе служит сигналом о скорой смене погоды[1850]. Она была крайне молчаливой, а когда все же открывала рот, то говорила, как правило, мало и односложно, в основном это были «да» или «нет», произнесенные почти шепотом[1851]. Многим запомнилось, как однажды эта женщина явилась в «Клуб» в маске. Кто-то крикнул ей: «Сними это!» И вскоре уже все присутствовавшие скандировали: «Сними! Сними!» В результате она наконец сдалась и, не говоря ни слова, стащила с себя маску… под которой оказалась еще одна. По словам Ирвинга Сэндлера, свидетеля «разоблачения», оно вызвало «сначала шок, а потом дикий, неконтролируемый хохот»[1852]. Звали ту женщину Марисоль. В 1954 г. ей было 23 года. За утонченность ее называли «латиноамериканской Гарбо»[1853]. Марисоль уже довольно давно переполнял бунтарский дух. Но в том сезоне ее состояние совпало с настроениями ее беспокойных друзей.

Мария Сол Эскобар родилась в Париже в 1930 г. в богатой венесуэльской семье. Родные поощряли ее любовь к живописи[1854]. Когда Марисоль было одиннадцать, ее мать совершила самоубийство, и ребенок перестал говорить. Потом она объясняла:

Впрочем, в ее жизни не найдется ни одного периода, в который она не общалась бы с другими посредством искусства. Когда пришло время выбирать специализацию в средней школе и дальше, Марисоль поехала изучать живопись в Париж и Лос-Анджелес, а затем в Нью-Йорк и Провинстаун, где ее наставником был Ганс Гофман[1856].

Если не считать молчаливости и привилегированного происхождения, своей творческой эмоциональностью и жизненным опытом Марисоль довольно сильно напоминала Ларри. Эти двое уважали и чтили старых мастеров, историю и традиции живописи. И оба одинаково погрязли в наркотиках. «Я постоянно находилась под кайфом года четыре, — рассказывала Марисоль. — Я знала в Гринвич-Виллидж одну компанию, которая вечно экспериментировала с наркотиками. Это было для меня потрясающее время. Мы жили сообща. То, кто чем владел, роли не играло. Было вообще неважно, есть у тебя собственная кровать или даже собственная ложка»[1857]. Во время учебы Марисоль специализировалась на живописи, но в 1954 г., уже став завсегдатаем «Кедрового бара», она переключилась на скульптуру. Сначала глиняную, потом деревянную. Эскобар рассказывала: