– Кто обманывает… в чем?

– Не выношу, когда мне так говорят.

– Йоко! – Курати весь дрожал от страсти. Однако это уже не была та животная страсть, которая обычно поднималась в Курати, когда он держал Йоко в своих объятиях. Теперь к ней примешивалось нечто вроде ласки. Йоко радовалась, но и этого ей было недостаточно.

Ей мучительно, до боли хотелось заговорить с Курати о его жене. Чем больше думала она об этой красивой, добропорядочной женщине, тем яростнее проклинала ее за то, что она стоит между ней и Курати. Пусть даже Курати бросит ее, Йоко, но прежде она должна отвоевать его сердце у этой женщины. Желание Йоко становилось все неистовее, но она не смела даже заговорить об этом. Она понимала, что гордость ее будет попрана в тот момент, когда она это сделает. Йоко досадовала на себя. Почему Курати все время уходит от серьезного разговора? Быть может, он считает его излишним? Нет, нет, это невероятно. Курати, продолжая любить жену, любит и ее, Йоко. Мужчинам, должно быть, свойственна такая циничная раздвоенность. И только ли мужчинам? Ведь она сама, до встречи с Курати, могла одновременно любить троих, а то и четверых мужчин. За свое прошлое она платит дорогой ценой. Йоко одолевали мрачные, теряющиеся где-то в глубине сознания, перехлестывающие друг друга сомнения, сомнения человека, ставшего рабом любви, – казалось, сердце ее от этой изнурительной досады разорвется на части.

Чем сильнее ныло сердце Йоко, тем больше распалялся Курати. Наконец он с силой оторвал Йоко от своей груди и сурово посмотрел ей в глаза:

– Что ты ни с того ни с сего плачешь? Не веришь мне?

«Как я могу верить!» – хотела крикнуть Йоко, но сдержалась, боясь себя унизить, и лишь молча, с укором взглянула на него заплаканными, словно плывущими в слезах, глазами.

– Сегодня меня вызывали в управление фирмы. Хотели выведать у меня, что случилось на пароходе. А я им выложил все как есть. Даже когда в газете о нас написали, я не испугался. Все равно рано или поздно все открылось бы. Так пусть сейчас узнают. Скоро меня, наверное, уволят, но я, Йоко, не огорчаюсь. Может, я выгляжу смешным, а? Вымазал сам себя грязью и радуюсь?

Курати хотел снова заключить Йоко в объятия, но она увернулась и, соскользнув с его колен, прижалась щекой к циновке. Ей очень хотелось верить его словам. Но вдруг он все выдумал? Почему он ничего не говорит о жене и детях? И Йоко ничего не оставалось делать, как лить слезы, вызывавшие у Курати только недоумение.

За окном, в черной ночи, бушевала буря.

– Можешь не верить мне, сама убедишься, что я говорю правду… Терпеть не могу уговаривать.

Курати сделал усилие, чтобы сдержаться, подвинул к себе курительный прибор и взял сигару.

Йоко со страхом подумала, что начинает раздражать Курати. Этого ни в коем случае нельзя допускать. Даже страшно подумать – это может натолкнуть его на мысль о разрыве. Но она никак не могла совладать с собой и продолжала рыдать под завывание бури.

27

«О чем же я думала? Нервы совсем сдали. Такого со мной еще не бывало».

В эту ночь Йоко легла спать в комнате на нижнем этаже. Курати остался наверху. Это была первая ночь, когда они спали врозь. Курати старался что-то объяснить ей, но она, ответив довольно сухо, велела горничной перенести постель вниз. Она легла, но так и не уснула, почти до двух часов проворочавшись с боку на бок. Ее воображение рождало все новые и новые фантастические идеи об отношениях между Курати и его женой, ее собственная судьба рисовалась ей в самых мрачных тонах. Наконец, совершенно обессиленная, она забылась беспокойным, полным тревожных видений сном.

Проснулась она от острой тоски, вдруг сжавшей сердце: то ли дурной сон ей привиделся, то ли она озябла – Йоко давно не проводила ночи одна. Видимо, ветром сорвало электрические провода: ложась спать, она не выключила свет, но сейчас он погас. Буря чуть успокоилась, и осенняя ночь казалась теперь особенно тихой. В соседней комнате трещал сверчок. Сон Йоко был коротким и неглубоким, но предрассветный холодок принес с собой бодрость, прояснил мысли. До связи с Курати она всегда спала одна, но теперь ей чего-то не хватало, было ужасно тоскливо, и она удивлялась, как могла жить в одиночестве все эти долгие годы. Наконец Йоко решила, что незачем подвергать сомнению искренность Курати. Правда, после возвращения в Японию прошло всего несколько дней, но отношения у них прежние.

Хоть любовь и затуманила ей глаза, Йоко все же сохранила способность трезво мыслить. До чего же глупо вела она себя накануне вечером! Обычно Йоко не теряла самообладания, как бы сильно ни горячилась, и ей было нестерпимо стыдно за вчерашнюю истерику. Йоко сама с собой разговаривала, ощущая подбородком холод свежевыстиранного пододеяльника.

– О чем же я вчера думала? Нервы совсем сдали. Такого со мной еще не бывало!