Это была Татьяна. У Данилина сразу сердце екнуло: он понял, что опять случилось что-нибудь из ряда вон. Ведь у Тани было железное правило: не трогать Данилина в командировках и по пустякам не звонить, хотя в лучшие времена она любила, когда сам он звонил ее проведать и «поприставать с нежностями».

— Ты как там, ничего? — осторожно спросила она.

— Я так догадываюсь по твоей интонации, что мне лучше сидеть покрепче? Сейчас ошарашишь чем-нибудь? — сказал Данилин, устраиваясь на диване.

— Ну да… Но не нервничай особенно, ни к тебе, ни к «Вестям», ни к Бережному это прямого отношения не имеет… Тут другое…

— Ну давай уж, не томи…

— Тебя Джули разыскивает с утра… Я дала ей твои телефоны в Киеве, но, видно, она не дозвонилась.

— Да мы мотались тут… по врачам…

— По врачам? Ты что, заболел?

— Да нет… То есть да. Зуб запломбировал.

— Ну ты даешь… Не мог до Москвы дождаться? Ну ладно, об этом позже. Так вот, не найдя тебя, она снова перезвонила мне, и мы поговорили. Действительно очень милая, судя по всему, женщина. И выдержка потрясающая. Потому что у нее там очередной шок.

— Какой еще шок? Что еще могло случиться?

— Понимаешь, оказывается, Карл мертв.

— Да ты что! Нет, не может быть… Мы же… я же…

Данилин чуть не сказал: я же его только что видел в зубоврачебном кабинете! Но вовремя остановился.

— Да, мертв. Умер в восемьдесят четвертом. Ей позвонили из российского посольства и сообщили, что она может посетить могилу мужа. Он похоронен в Красноярске. Вернее, в каком-то закрытом для иностранцев городке под Красноярском. Но ей дадут специально пропуск — на один день. И сможет она там находиться только в сопровождении официального представителя, конечно. В общем, завтра она вылетает в Москву.

4

Пять дней спустя Данилин сидел воскресным утром на кровати в гостиничном номере и прислушивался к новому, странному и резко неприятному ощущению в себе — видимо, это и было то самое, знаменитое, до сих пор им неизведанное похмелье, о котором он так много слышал и читал. И тут как раз раздался телефонный зьонок.

«Кто-нибудь из местных. Или Москва. Например, возлюбленный мой следователь Бережный», — думал Данилин.

Это оказался Щелин. Но звонил он не из Москвы.

— Мы в Киеве, в аэропорту, прилетели только что на моем самолете, — радостно сообщил он.

— Кто это — мы? — спросил Данилин.

— Я, Джули и Шанталь. Ну и Володя с еще одним… помощником, само собой. В твоей гостинице номера найдутся?

— Найдутся-то найдутся… Только тебе здесь не понравится…

— Неважно, я всего на один день. Попроси у них там люкс какой-нибудь.

— А заранее предупредить не мог?

— А ты считаешь, надо было трезвонить об их приезде по телефону?

Щелин был прав. Трезвонить не стоило. И быстро, неожиданно привезти англичанок в Киев — это была гениальная идея. Учитывая близкую дружбу Щелина с украинским послом в Москве, получить для них срочные визы, видимо, не составило труда. Теперь можно было попытаться на месте разобраться с местным претендентом на звание Карла. И даже если результат этого расследования окажется неудовлетворительным, если он будет самозванцем или вообще больше не появится, все равно можно сходить, с фотоаппаратом или даже с камерой, по историческому маршруту — от Оболони до зубоврачебного кабинета лекаря Столярова. Все это, безусловно, имело журналистский смысл. Могло бы придать очерку и драматизма, и таинственности. Другое дело, насколько выносимо все это будет для Джули…

Джули выглядела лет на десять старше, чем в Фолкстоне — была бледна как мел, с красными кроличьими глазами. Видно, много ночей толком не спала, но все равно держалась твердо, говорила ровным, четким голосом. Вежливо со всеми здоровалась и знакомилась. Данилин в очередной раз восхитился ее английским характером — вот чего иногда не хватает русским женщинам… Впрочем, и мужчинам тоже. Его восхищение не уменьшилось даже от того, что она, кажется, не сразу его узнала.

А потом долго извинялась, объясняла, что после всех перелетов и посещения кладбища под Красноярском потеряла способность узнавать людей. Хорошо, еще Шанталь ни с кем не перепутала.

Но разве Шанталь можно было с кем-нибудь спутать?

В свои восемнадцать лет она была невероятно хороша, похожа на мать, но улучшенный ее вариант. Волосы, в отца наверное, у нее были черные как смоль и густые, как у цыганки. И при этом Джулины голубые глаза. Но самое при этом важное — лицо необыкновенно живое, выразительное. «Тонны обаяния», так, вспомнил Данилин, Джули говорила о Карле. Ну, тонны, может быть, были в данном случае неправильным словом. Тонны — это тяжесть, которая может задавить. С Шанталь же общаться было легко. Она одним своим присутствием разряжала напряжение. Живой антидепрессант, решил Данилин. И подумал: «Эту девушку надо охранять, нельзя дать ее в обиду. А то будут приставать всякие со всех сторон. В Англии, наверно, тоже пристают, но за Англию я не отвечаю».

Получалось, что ответственность за безопасность Шанталь на территории бывшего Союза он почему-то готов был взять на себя.