Пока учительница говорила, я наблюдала за Чарльзом. На его лице не выражалось никаких чувств. Он смотрел на самолет своим ясным, уверенным взглядом, который с годами не изменился, хотя юноша давно стал стариком. Правда, на лице его появился легкий румянец. Мне было интересно, о чем он думает в эти мгновения, что вспоминает. Смотрел ли он на этот самолет – теперь ставший предметом антиквариата, почти игрушкой, и не верилось, что некогда он представлял собой последнее достижение техники, – и дивился себе самому – своей храбрости, дерзости того молодого парня? Мечтал ли он вернуться в то время? Или, может быть, хотел, чтобы это никогда не случилось?

Я смотрела на этот самолет, и мне представлялась стартовая площадка в Хьюстоне и сотни людей и компьютеров, постоянная связь между землей и космическим кораблем и финальный объект назначения – Луна. Потом я представила себе Чарльза, летящего в одиночку над океаном с почти постоянно застилаемым туманом боковым обзором. Без собеседника, с которым можно перекинуться парой слов, который может определить координаты или оказать помощь, если возникнет необходимость. Ему не на кого было полагаться, кроме себя, некого винить, кроме себя, если что-то пойдет не так.

И я знала, что ни я, ни кто-либо другой не смогли бы сделать того, что сделал он. Что я в жизни не знала никого такого же храброго, такого же удивительного, но и разочаровывающего тоже. Но это и было, как я не могла не признать, частью его очарования, этого сгорбленного старика, стоящего рядом со мной, слушая, как школьники читают про его подвиги. Человека, который в горе и радости был моим мужем. Человека, которого я любила вопреки ему самому.

– Нет, – сказала я тихо, чтобы не привлекать внимания.

– Что нет? – Он повернулся ко мне, оторвавшись от своих мыслей.

– Нет, я не жалею, что вышла за тебя замуж.

– О. – После долгой паузы он улыбнулся, как будто узнавая во мне старого, забытого друга.

Потом повернулся и посмотрел на свой самолет. И сжал мою руку, как бывало.

Глава двадцать первая

1974

Острая лейкемия – таким был диагноз. Чарльз стал быстро уставать, что было так нетипично для него. Он потерял вес, сильно потел по ночам. С присущей ему скрупулезностью он сделал список всех симптомов, постоянно следил за ними и вел записи.

Он позвонил мне поздним вечером 1972 года. Я находилась в Дарьене, отдыхала в гостиной перед камином, в котором уютно горел огонь. Чарльз пятнадцать минут расспрашивал меня про погоду, интересовался, достаточно ли у меня заготовлено дров, не залезают ли еноты в мусорные контейнеры и не забываю ли я вынуть почту. Ему надо было знать, достаточно ли рано я обедаю (что, по его мнению, было гораздо полезнее). Потом он напомнил мне о необходимости записывать стоимость всех продуктов в бухгалтерскую книгу.

Когда все вопросы были заданы, по ту сторону телефонной линии наступила пауза. Через полуоткрытую дверь кухни я слышала звон бокалов, звуки колки льда. Я нетерпеливо посмотрела на часы, стоявшие на каминной доске. Мне не хотелось тратить это драгоценное время на бессмысленные телефонные разговоры.

– Чарльз, если это все…

– У меня рак. Лейкемия. Врачи были очень осторожны в своих диагнозах. Пока только ранняя стадия, и они рекомендуют радиоактивное облучение.

– О господи. – Я грохнулась на кушетку, как будто у меня отнялись ноги.

– Я понимаю, что причиняю тебе неудобства, но не могла бы ты завтра приехать в город?

– Где ты? Когда ты приехал? Я думала, что ты на Филиппинах.

– Я приехал два дня назад. Не могла бы ты связаться с доктором Этчли? Если у него нет вызовов на сегодня.

– Да, думаю, что смогу.

Я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо.

– Не могла бы ты узнать у него имя лучшего онколога в Нью-Йорке? Я уверен, что у меня вполне нормальные врачи, но, принимая во внимание диагноз, считаю недальновидным не выслушать мнение других специалистов.

– Конечно, Чарльз. Как ты? У тебя все в порядке? Господи, что я говорю, конечно, нет. Но как ты это переносишь?

Хотя я знала ответ. После сорока пяти лет совместной жизни я его знала.

Он сейчас составлял список вопросов, которые хотел задать врачам. Он уже связался с Пан Ам, чтобы изменить график своей работы. Я знала, что с ним его потрепанная дорожная сумка, в которой имеется маленькая аптечка и пара смен белья, которое он собирался выстирать в раковине в ванной комнате отеля, потому что никогда не брал ничего лишнего. Хотя вся его одежда – та, что была необходима на островах, – старые шорты и теннисные туфли, – совершенно не годилась для Нью-Йорка в марте месяце. Мне надо будет привезти ему подходящую одежду.

– Со мной все в порядке. Прошло уже несколько часов, как я узнал об этом, так что у меня было время переварить эту новость.

– Несколько часов? Тебе понадобилось всего несколько часов?

И, несмотря на тяжкий, холодный ужас, наполнивший то пространство, где раньше находился мой желудок, я рассмеялась.

– Да. – Его голос стал жестким, он не понимал, почему я смеюсь.