Читаем Жена авиатора полностью

Скомкав журнал, я отбросила его в сторону. Я не пошла за Чарльзом. Я раздувала свою боль и упивалась ею, как бывало в детстве, когда отец называл меня «самым дисциплинированным членом семьи». Я носилась со своей обидой до тех пор, пока почти не переставала чувствовать ее тяжесть. Она становилась как бы частью меня, как старая широкая юбка в сборку, которую я надевала, когда бродила по окрестностям. Я забыла, что это такое – быть рядом со своим мужем и не раздражаться, не скрежетать зубами, не плакать каждый раз после его отъезда, мечтая, что он хотя бы раз предложит мне поехать с ним.

Но больше всего я страдала за своих детей, особенно за Скотта. Он отдалился даже от меня; во время семейных праздников он присутствовал, но был совершенно отстраненным. Он был настолько погружен в себя, что можно было почти осязать напряженность, исходившую от него.

Когда он уезжал в школу, я знала, что теперь увижу его очень не скоро. Я понимала, что это и моя вина в не меньшей степени, чем вина Чарльза. Если бы я знала больше о детстве своего мужа, все еще покрытом тайной, смогла бы я защитить собственных детей от злых духов, которые его обуревали? Если бы я раньше осмелилась обрести голос, смогла бы я задать верные вопросы?

Но теперь было уже слишком поздно. Мы все были разобщены, пронзены этим непоколебимым стальным взглядом, который осуждал нас и считал не заслуживающими внимания. Я могла только надеяться, что мои дети смогут когда-нибудь восстановиться, как смогла я, и станут теми, кем хотят быть, а не теми, кого он хотел из них сделать.

С девочками было проще, хотя я потеряла надежду увидеть свою собственную уступчивую натуру в своих дочерях, особенно в Энси.

Она мечтала поехать в Париж, в Сорбонну, но Чарльз не хотел об этом даже слышать. Поэтому она поступила в Рэдклифф, подчеркнуто, но без эксцессов, отказавшись от Смита. Она постоянно боролась за то, чтобы стать не такой, как я, но это никогда не было яростное сопротивление. Это было мягкое, но упорное противодействие, как постоянные удары волн о скалы, постепенно стирающие их до основания.

Рив, самая легкая и непосредственная (и самая избалованная, мы все это знали, и все были ответственны за это, даже Чарльз), последовала за своей сестрой в Рэдклифф. Но даже когда она еще не уехала в университет, ее постоянно не было дома. Самая общительная из моих детей, она постоянно проводила свободное время с друзьями, пропадала на вечеринках.

И я осталась одна. Впервые с тех пор, как вышла замуж за Чарльза. Я думала, что брак послужит гарантией того, что я никогда не буду одна. Теперь я знала: замужество порождает свой собственный вид одиночества, гораздо более мучительный. Ты больше тоскуешь, потому что больше знаешь.

В календаре, некогда столь заполненном праздниками, встречами, концертами и разными мероприятиями, все больше становилось незанятых клеток. Однажды утром я взяла карандаш, чтобы что-то записать в нем – посещение бакалейной лавки, кажется, чтобы он не выглядел так удручающе пусто, но потом передумала. Чарльз отсутствовал, как обычно, и я не знала, когда он вернется. К тому времени старшие мальчики уже уехали учиться, Скотт был в лагере, Энн проводила лето у своей тети Кон, Рив уехала на каникулы к подруге. Твердо настроенная не предаваться жалости к себе, я решила пойти прогуляться. Я покинула чисто убранный, аккуратный дом – все раковины и бытовые приборы решили вести себя прилично теперь, когда редко бывали мне нужны, – и отправилась по направлению к своему писательскому домику, расположенному у подножия холма в маленькой впадине.

Дойдя до середины двора, я замедлила ход и оглянулась вокруг. Стоял июнь, на мне были блузка, рабочие брюки из хлопчатобумажной саржи и кожаные мокасины. Облака, насыщенные парами соленой воды с океана, лежавшего далеко внизу, поднимались вверх и уносились ветром, нежно овевавшим меня. Листья уже распустились, зеленый полог пронизывали золотые лучи солнца. Пара ржавых велосипедов стояла у сарая, сад манил к себе, гамак с разбросанными по нему романами в бумажных обложках тихо качался между деревьями.

До сих пор это был хороший дом, удобный для воспитания детей, подумала я. Я подняла этих детей, двух взрослых, троих подростков, которые никогда не переставали удивлять меня своими взглядами, своими вполне сформировавшимися индивидуальностями, своим противодействием, большим и малым. Было время, когда я думала, что никогда больше не смогу полюбить детей; когда не могла себе представить, как воспитывать хотя бы одного после того, что произошло. Перед глазами стоял образ малыша и именинного пирога с одной свечкой, которых кто-то вырвал из моих рук, и пришлось начинать все сначала.

Но я это сделала. Плакала, когда у них резались зубы, следила, как они ползали на четвереньках, видела, как они взрослели, переживала их обиды, слезы, глупые шутки и глупый смех. Здесь, на этом клочке земли, где Чарльз спрятал нас от мира, только иногда вспоминая, что надо приезжать к нам, я воспитала свое семейство. Сама.