Читаем Жажда полностью

Веселая компания ввалилась в зал когда-то роскошного ресторана «Мирча», представлявшего теперь жалкое зрелище. Зеркала были разбиты, столы и стулья разваливались. Джеордже усадили между Марешем и рыжим юношей с прыщавым лицом. Знакомый кельнер с улыбкой расставил по столам батарею пивных бутылок, повторив, очевидно, у них же подхваченную фразу: «Для господ обучающих».

— «С голоду умирающих», — хором пропели учителя.

В бутылках оказалось не пиво, а все та же крепкая кукурузная водка. Спор вспыхнул с прежней силой, хотя, судя по отрывкам фраз, Джеордже казалось, что собравшиеся не расходятся во мнениях.

— Видишь ли, дорогой, — склонился к нему Мареш. Глаза его наполнились слезами от внезапно нахлынувшего умиления, и он даже всхлипнул, положив седой висок на мягкий полевой погон Джеордже. — Сколько мы испытали, господи! А ведь это только начало. Только начало нашего хождения по мукам.

— Вы думаете? — улыбнулся Джеордже, и Мареш долго смотрел на него с пьяным изумлением.

По правде сказать, возвращение с фронта Джеордже или еще кого-нибудь было для него совершенно безразлично. О Теодореску и других ему подобных в последние годы говорили с официальным сочувствием: «Погиб под Ростовом… под Сталинградом… Ты слышал про этого беднягу? Попал в плен… Что поделаешь?.. Подождем, придет еще время Гитлера…» или: «К следующему лету с русскими будет покончено». И все же Мареш не прочь был склонить голову ему на плечо, растрогать его своим сочувствием, хотя бы деланным, и поволноваться вместе с ним.

— Дело вот в чем, — вспомнил наконец старик. — Речь идет об одном молодом педагоге… Талант! Талант! Блестящие способности! Подвергается гонениям! Большие моральные и личные затруднения. Он в отчаянии. Хочет поехать в деревню на один, два года… До тех пор, пока с божьей помощью не прекратятся эти зверства. Он хочет поехать в село, где директором школы будет культурный, интеллигентный человек с определенным образом мыслей, и, конечно, румын. Ты подходишь по всем статьям… Что скажешь? Ни ты, ни он не пожалеете об этом. Я уверен…

— Естественно, я могу быть только согласен… Действительно, я должен немного отдохнуть… Кроме того… — смущенно улыбнулся Джеордже. — Я должен научиться писать левой рукой…

— О, конечно. В таком случае богу наверх позвонить, и вы договоритесь о встрече…

— Постойте… Если возможно, то сегодня же, часа в два. Я не хочу задерживаться…

— Хорошо. Я очень благодарен. Ты благородный человек…

После ухода Мареша Джеордже внимательно прислушался к разговорам остальных учителей, их образ мыслей заинтересовал его, хотя он чувствовал, что не сможет сдержаться, если пробудет среди них еще хоть немного. Тем временем Борош, директор школы из Тальпеша, забравшись на стул, заканчивал рассказывать очередной глупый анекдот.

— Я не имею чести быть с вами знакомым, — обратился к Джеордже сосед по столику, который до этого долго и пристально рассматривал его. — Меня зовут Гаврииш, с двумя «и». Мне кажется, вам не по душе эти шутки.

— Уж очень они плоские, — согласился Джеордже в тон ему.

— Напротив, они очень остры. Они сдобрены нашими слезами! — патетически воскликнул Гаврииш, почти ложась грудью на стол. — Вы не имеете понятия о том, что происходит в стране. Нищета, страх, голод, холод, торжество и хозяйничание всяких иноземцев. Антонеску совершил большую ошибку. Он должен был либо идти до конца, либо уступить место другому, более достойному. Нашу войну он должен был продолжать до конца.

— А сами вы были на фронте?

— Ваши намеки мне понятны. Не был. Я болен туберкулезом (название своей болезни он произнес резко и даже запальчиво). Последствия нищенской студенческой жизни. — Гаврииш глубоко вздохнул и быстро выпил большой стакан цуйки. — Хочу вас по-дружески предупредить — у вас ничего не получится! — добавил он и потряс кулаками над столом, словно подчеркивая свое заявление.

Джеордже старательно затушил окурок о каблук, по-фронтовому сплюнул на него и, искоса взглянув на соседа, мягко сказал:

— Если вы в самом деле страдаете туберкулезом, вам бы не следовало столько пить, — и негромко, но с ударением на каждом слове, добавил: — А я считаю, что получится. Должно получиться.

В этот момент в дверях появился Мареш.

— Дело в шляпе. В два тридцать перед церковью, — крикнул он, словно, кроме него и Джеордже, никого в зале не было.

Джеордже встал и сделал общий поклон, на который никто не обратил внимания. В зале вновь звенел пронзительный голос Мокану, но Джеордже не мог разобрать его слов.

Когда кельнер услужливо раскрыл перед Джеордже стеклянные двери ресторана, он еще раз взглянул на оставшихся. Сгрудившись вокруг грязного, засаленного стола, сдвинув головы над пустыми бутылками, потные, пьяные, неряшливо одетые, они бессмысленно хохотали, одурев от выпитой цуйки.

5