Читаем Жажда полностью

— Что это… господин младший лейтенант Теодореску… что случилось? Ранены?

— Как тебя звать? — спрашивает Джеордже.

— Бро-бро-бро… пошли, господин младший лейтенант. Они идут…

— Vorwärts![20] — раздается за спиной чей-то суровый голос.

Мельницу больше не видно. К ней быстро приближаются зеленоватые комочки. Джеордже тоже бросается вперед и уже не ложится. На бегу он, как пьяный, наталкивается на солдат, которые тоже бегут, стреляя наугад. Только теперь Джеордже замечает, что в руке у него револьвер.

— Вперед! — хрипло кричит он. — За короля и отечество…

Мельница горит, пламя лижет стены, и возле них нестерпимо жарко. Хлопают отдельные выстрелы. Какой-то офицер падает, схватившись за живот.

— Еще стреляют… — кричит капитан Григурку.

Неожиданно наступает полная тишина! Далеко на востоке земля тяжко вздыхает через равные промежутки времени. Высота 472 взята…

— Смотри-ка, они расстреливают пленных, — говорит бородатый солдат, показывая рукой.

У белой, с кроваво-красным оскалом пробоин стены толпятся пленные в темно-зеленых гимнастерках. Еще совсем молодой белокурый немецкий офицер выстрелил в затылок пожилому солдату и тут же сфотографировал убитого.

— Комиссар… — безразлично объясняет стоящий рядом с Джеордже капитан Григурку.

Сзади приближаются танки; воют моторы, взлетает комьями земля.

Солдаты растянулись на спине, подставляя солнцу лицо. Джеордже хочется подойти к каждому, разгадать, не расспрашивая, что у него на душе. Потом он порывается искать Рэдаша, но тут же отказывается от своей затеи. В поле вышли санитары, и, кроме того, Рэдаш все равно убит. Мимо, завывая моторами, проползает длинная вереница танков. Немцы, взгромоздившиеся на башнях, машут руками. Рэдаш убит. Непреодолимый приступ смеха вдруг овладевает Джеордже. Он ложится на землю и прячет лицо в ладони. Приступ прошел.

— Четвертая рота, строиться! — кричит кто-то в рупор с окраины леса.

За несколько месяцев фронтовой жизни Джеордже, сам того не замечая, сильно изменился. До войны он выглядел не по летам моложавым (это иногда раздражало Эмилию) и даже начал полнеть. Теперь он весь высох, кожа на лице натянулась, как пергамент. Суровый и молчаливый, но с исключительной выдержкой, он старался относиться ко всему равнодушно и безразлично. Всеми силами стремился подавить он в себе все личное и ограничиться лишь выполнением приказов. Это давалось ему нелегко. Особенно тяжело было, когда он встречался с кем-нибудь из знакомых или приятелей, которые пытались разрешить сложные и мучительные вопросы, поставленные войной. Но Джеордже не хотел ничего отдавать этим годам, ни малейшей частицы самого себя — учителя, нормального, здравомыслящего человека, который должен был оставаться где-то далеко. Вместо него на фронте двигался какой-то автомат. Он чувствовал, что иначе сошел бы с ума или дезертировал. Хотелось сохранить неизменными свои довоенные человеческие свойства и черты. Он боялся, что превратится в опасного зверя, если они будут чем-нибудь поколеблены. Джеордже видел это на примере немцев, которые постепенно превращались в наглых, бесшабашных бестий. Ему казалось, что он может противопоставить этому абсурду лишь столь же абсурдную геометрическую скрупулезность.

Как иностранному офицеру и оккупанту, ему было трудно подойти к «русской душе», знакомой по книгам; чтобы понять ее, Джеордже начал серьезно изучать русский язык и разговаривать с русскими, но этот «новый мир» решительно и бесповоротно ускользал от него. Он узнал довольно много о колхозах и системе оплаты труда, которая заинтересовала его как любая система, но не больше. Через шесть месяцев, несмотря на почти беспрерывное продвижение вперед, Джеордже понял, что войну выиграют русские. Россия не рухнула, а, наоборот, угрожала откуда-то из-за этих ослепительно голубых далей, куда двигались бесконечные воинские колонны.

Ночью, в грозной, непроницаемой тишине, Джеордже охватывал страх. Он спрашивал себя, что будет в конечном итоге, когда людям придется расплачиваться за войну. Сам он даже приблизительно не мог ответить на этот вопрос. Лишь смутно чувствовал, что здесь сталкиваются не две армии и две тактики, а два различных мира. Офицеры стали поговаривать, что Джеордже не совсем в своем уме, а солдаты недолюбливали его за замкнутость: к ним он был безразличен, как и к самому себе.

После трехнедельного отпуска, который он, в сладостном упоении, провел с Эмилией на родных полях, где каждый бугорок говорил ему что-нибудь и звал к себе, он в августе вернулся на фронт под Сталинград.