Читаем Жара полностью

Звук был очень тихий – его мог бы произвести вор, захваченный врасплох неожиданно вернувшимся хозяином. Всего лишь шорох за закрытой дверью спальни. Он потянулся к кобуре под мышкой и вытащил пистолет. Пистолет был пятизарядный «смит-вессон-сентенниал» 0,38 калибра с дулом длиной в два дюйма. Он знал, что это не вор – это Огаста, он знал также, что она не одна, и все еще надеялся, что ошибается. Рука его на ореховой рукоятке пистолета вспотела.

Он уже готов был развернуться и сбежать из квартиры. Он уже готов был сунуть пистолет в кобуру и повернуться спиной к закрытой двери спальни, к тому, что таилось за этой дверью, готов был уйти из квартиры и из их жизни, из их совместной жизни, из всего, что было между ними когда-то, давным-давно, готов был избежать столкновения, но знал, что оно неизбежно. Ему вдруг сделалось страшно. Когда он подходил к двери спальни, пистолет дрожал у него в руке. Словно за дверью прятался убийца с топором.

И внезапно страх перед столкновением сменился чем-то иным, чем-то чуждым и еще более ужасающим – слепым, безрассудным гневом. Здесь, в его собственном доме, в его спальне – чужак, любовник, этот Ларри Паттерсон, здесь, с его женой! Ловушка захлопнулась. Она думала, что он работает в ночную смену, она знала, что до утра ей бояться нечего, и ни в какое кино она не ходила – кино было здесь, в спальне, в его спальне, грязная порнуха за закрытой дверью!

Он взялся левой рукой за ручку двери, повернул ее и открыл. В этот последний миг он подумал – а вдруг он снова ошибся, вдруг Огасты там нет, вдруг там не Огаста с любовником, а маленькая кареглазая девушка – какая-нибудь Фелиция, Аньес или Черити, вдруг это какая-нибудь ошибка, комедия ошибок, над которой они будут смеяться еще много лет.

Но нет – это была Огаста.

Огаста лежала в кровати, голая, глупо натягивая простыню, как будто бы пытаясь скрыть свой позор, защищая наготу от хищных глаз собственного мужа. Волосы всклокочены, чудные высокие скулы, сделавшие ей состояние, блестели от пота, губы тряслись так же, как пистолет в его руке. А мужчина, который был с Огастой, сидел в одних трусах и тянулся за брюками, висящими на стуле у кровати, мужчина был невысокий и жилистый, похожий на Дженеро, с курчавыми черными волосами и карими глазами, расширенными от ужаса. Очень похож на Дженеро, просто удивительно похож – но это был Ларри Паттерсон, любовник Огасты. Он отдернул руку от стула с брюками и сказал только: «Не стреляйте!» И Клинг прицелился в него.

Он едва не спустил курок. Он уже было впустил в свой мозг гнев, унижение и отчаяние, они уже готовы были отдать приказ нервным окончаниям, управляющим указательным пальцем правой руки, заставить его надавить на спусковой крючок, заставить пистолет выстрелить, еще и еще раз, выстрелить в этого чужака, который сейчас был такой же беспомощной мишенью, как картонные квадратики в тире полицейской академии, – давай, прикончи его!

Но потом – против всех правил, которые вбивали ему в голову с тех пор, как он работал в полиции: никогда не расставайся с пистолетом, держись за свой пистолет, пистолет – это жизнь, береги его как зеницу ока, – Клинг внезапно швырнул пистолет в угол, словно оружие вдруг обожгло ему руку, швырнул изо всех сил и очень удивился, когда он сшиб вазочку с туалетного столика. Вазочка разлетелась вдребезги, и осколки фарфора брызнули во все стороны, словно обломки его разбитой семейной жизни.

Он встретился глазами с Огастой.

Глаза их сказали друг другу все, что можно было сказать – а сказать было нечего. Клинг резко развернулся, стремглав вылетел из комнаты, распахнул дверь квартиры и бросился к лестнице, забыв закрыть за собой дверь. Глаза горели от непролитых слез. Он сбежал вниз, открыл дверь подъезда – ночная жара ударила в лицо, точно кулак, – и внезапно его схватили за шею и затащили назад в подъезд.