Читаем Жар-книга полностью

Пьяная мамаша ведет за руку ребенка лет десяти, мальчика. То есть скорее он ее ведет, тянет домой. Хорошо, что пешеходная зона, и мамаша может выписывать ногами кренделя, не опасаясь машин.

– Федька, черт! Здорово, пропащий! – на худого молодого человека в кожанке налетел гладкий, веселый, увесистый. – В прошлом году всем классом собирались, тебя не было, в позапрошлом не было, звонили – ни фига. Ну, что, как дела-делишки? Ты же вроде в университете? На каком курсе? Что, давай пошли, тут за углом, отметим встречу, а? Года четыре не видались, да? Ты чего тормозишь – не узнал меня, что ли? Я Максим, Максим Травкин. Помнишь, как ты меня ненавидел в десятом классе? Руку мне прокусил – во, гляди. На всю жизнь отметина осталась. Пошли, пивка дернем, а?

Несмотря на то, что Федя ничего не отвечает ни на одну реплику Максима, тот его тянет в подвальчик, и Федя идет.

Старик задремал в кондитерской.

– Эй, дед! – тормошит его уборщица. – Давай домой иди. Хватит тут сидеть. Тут люди сидят, а ты тут… – Заснул, – объясняет она посетителям. – Ну что ты будешь делать. Давай, давай, собирайся.

Две девушки, жующие пирожные, одна вертлявая, модная, стройная и другая – полноватая, но привлекательная, румяная, с длинной косой, вступились за деда.

– Да что он вам, мешает? – сказала та, что с косой. – Пусть посидит.

– Может, он голодный, – добавила модная. – С голоду спит. Вон какой старый. Еще неизвестно вообще, что с нами будет в таком возрасте.

– Ничего он не голодный, – говорит продавщица. – Мы ему и хлеб даем неликвидный, и печенье, и кофе сколько наливали. Это наш дед, известный.

– Он давно к нам ходит, – подтверждает уборщица. – А мы тоже не без креста, правда, Лариса?

Старик очнулся, смотрит перед собой без выражения.

Красивая женщина с печальным лицом ставит самые дорогие свечи перед образом Божьей матери, что-то шепчет, плачет.

Пьяная мамаша уморилась, села на скамейку. Мальчик сел рядом.

– Ладно, мама, ты посиди, отдохни, и пойдем. Что хорошего? – кот с утра некормленый. Вот он мяучит дома.

– Мяучит, – говорит мамаша. – Кто мяучит?

– Кот наш, мама, дома один, кот голодный.

– Съели кота? – поражается мамаша. – Бабка мне говорила… двух котов съела… в блокаду.

– Мам, пойдем домой.

– Да, Юрочка, сейчас пойдем. Один маленький секунд!

Чумазая девочка, сперевшая грушу, ест ее и насмешливо, но и не без сочувствия, смотрит на мальчика и маму.

Тоненькая девушка все глядит на воду. Рядом останавливается бравый малый, в расхристанном виде и сильном подпитии. Мочится в канал. Девушка оборачивается в удивлении. Ее лицо кривит мучительная судорога, почти рвотный спазм.

– О! Пардон, мадам. Культурная столица… кругом памятные места… ни одного туалета, пардон! Не заметил! Пьян, свински пьян и счастлив. О, как давно, как давно не был я в Санкт-Петербурге. Принимай меня, священное чудовище! Не уходите, мадам… мадемуазель… барышня… сударыня! Неужели, неужели вас зовут Настенька?

– Нет, – сердито отвечает девушка. – Никакая я вам не Настенька. Совсем уже. Делает прямо в канал и еще пристает.

– Выродок, – согласился мужчина. – Я выродок. Что делать – вот она, дегенерация! Еще лет на пятьдесят хватит! Да здравствует великая и могучая русская дегенерация! Боже, как хорошо. Нам уже никуда не надо, понимаете? Не надо нести миру новое слово. Не надо жилы рвать. Книг писать не надо – их никто читать не будет. Новый небывалый социальный строй выдумывать – не надо. Христа русского изобретать – тоже не надо. Мы наконец можем от души пожить. Как кому при… при… как бы это цензурно сказать – прикольнется.

Девушка решительно поворачивается и уходит.

– Не уходи, прекрасное привидение! – кричит бравый малый. – Возьми меня в свой классический текст!

Старик вдруг понял, что им недовольны, стал поспешно собираться, запихнул остатки печенья в карман, толкает собаку. Девушка с косой (Варя) говорит подруге:

– Ксана, давай купим ему что-нибудь.

– Давай, – соглашается Ксана. – У меня тридцать рублей осталось.

– Дора, Дора, – кличет старик свою псину. – Дора…

– Дедушка, возьмите, – Варя протягивает старику коржик. Тот не замечает, наклонился к собаке. – Дора, Дора…

– Ой, – говорит Варя. – Ой, собачка…

Уборщица наклонилась, пошевелила собаку – та мертва.

– Дед, все, померла твоя собака. Не дышит.

– Дора, Дора, – продолжает звать старик.

– Маша, что там такое? – спрашивает продавщица.

– Собачка не дышит, – говорит расстроенная Варя с коржиком в руке.

Из разных углов кондитерской стекаются люди, осматривают происшествие.

– Да всё, всё, – машет рукой уборщица. – Кранты. Ну, жалко не жалко, давай, дед, уноси собаку. У нас люди кушают. Чего там. Старая такая. Я бы сама так померла с удовольствием – лег и не встал.

– Дедушка, мы вам поможем, – говорит Варя. – Отнесем вашу Дору куда скажете.

Старик потрясенно смотрит на окружающих. Потом встает и выходит из кондитерской.

– Больной дед, не соображает ничего, – подводит итоги уборщица.

Федя и Максим в пивной.