"Направившись к ней, он спросил, что она делает тут одна и почему не отступает, как все. Сняв с головы "салад" (плоскую каску), она отвечала, – рассказывает Жан д'Олон, – что она не одна и что с нею еще пятьдесят тысяч ее людей и что она не уйдет отсюда, пока не будет взят названный город". "В это время, – добавляет он, – что бы она ни говорила, при ней находилось не более четырех-пяти человек… Я снова сказал ей, чтобы она уходила и отступала, как делают все остальные; и тогда она сказала, чтобы я приказал принести веток и изгороди и построить мост через крепостные рвы, окружавшие город, с тем, чтобы воинам было легче подойти; затем она громко закричала: "За хворостом и за изгородями, все, чтобы сделать мост!", который немедля соорудили. Это событие весьма изумило меня, так как тотчас город был взят штурмом, не оказав большого сопротивления".

Все это происходило в ноябре 1429 года. После захвата города войска двинулись на север, чтобы предпринять осаду Ла-Шарите-сюр-Луар, вотчины Перрине Грессара. В тот год зима установилась рано, и армия практически исчерпала запасы провианта и боеприпасов в Сен-Пьер-ле-Мутье. Тогда из Мулена было направлено два письма в Клермон и Рьом с просьбой о "военном снаряжении": порохе, селитре, сере, стрелах для арбалетов и т. д. О письме жителям Клермона нам известно лишь из записи в городском реестре; горожане спешно послали двести килограммов селитры, сто килограммов серы и два ящика стрел. Жители Рьома ограничились небольшой суммой денег, полученной, впрочем, слишком поздно; но зато они сохранили оригинал письма, датированного 9 ноября. В этом письме есть очень ценная деталь: в отличие от предыдущих уже упомянутых писем оно подписано Jehanne, хотя довольно-таки неумело (пять прямых черт вместо четырех, чтобы написать двойное n). Это свидетельствует о том, что Жанна за это время научилась если не читать и писать – что, впрочем, вполне правдоподобно, – то, во всяком случае, подписываться своим именем.

Большое огорчение

Осада Ла-Шарите началась 24 ноября. Она обернулась поражением.

"В самый разгар зимы с малым количеством людей простояли перед Ла-Шарите… почти месяц и с позором сняли осаду, хотя те, кто находился в крепости, не получили никакого подкрепления, и потеряли бомбарды и артиллерию", – лаконично записывает герольд Берри; другой свидетель этих злосчастных времен, Персеваль де Кани, добавляет:

"Поскольку король не сделал ничего, чтобы послать ей провиант и денег, дабы поддержать ее людей, ей пришлось снять осаду и уйти, к большому огорчению".

Можно представить себе "большое огорчение" Жанны, оказавшейся на Рождество в Жаржо. И вряд ли королевские грамоты о пожаловании дворянства принесли ей утешение.

"Желая отблагодарить за многочисленные и блестящие благодеяния божественного величия, которые были оказаны через посредство Девы, Жанны д'Э из Домреми… ценя, кроме того, похвальные, милостивые и полезные услуги, оказанные, во всяком случае, названной Жанной Девой нам и нашему королевству и которые, мы надеемся, продолжатся в будущем…"

Король также пожаловал дворянство ее родителям и братьям; и он даже уточнил, что для Жанны и ее семьи дворянство будет передаваться также и по женской линии, а не только по мужской, как это вошло в обычай со времен Филиппа Красивого[62]. Это жест суверена, а скорее, министра, награждающего чиновника, которому он только что дал отставку. У Карла VII была душа администратора.

Для Жанны наступила печальная зима. Вероятно, большую часть ее она проведет в Сюлли-сюр-Луар, в замке, принадлежавшем семейству де Ла Тремуй. Ее жизнь небогата событиями. Известно, что 19 января ее пригласили в Орлеан на пиршество, которое устроили городские власти. Среди гостей был Жан Рабате, генеральный прокурор Счетной палаты, принимавший ее в Пуатье. Муниципальные реестры свидетельствуют о том, что пригласили по крайней мере одного из братьев Жанны, Пьера, помогавшего ей во всех военных кампаниях. А в конце января 1430 года художник, изготовивший для Жанны знамя – в текстах его называют Ов Пулнуар, – готовился выдать замуж свою дочь. В письме казначею города Тура Жанна настоятельно просила выделить новобрачной сто экю, чтобы она могла купить себе одежду. После обсуждения муниципальный совет посчитал, что подобный дар превосходит его возможности, и ограничился тем, что заплатил за свадебные хлеб и вино сумму в 4 ливра 10 су.