Читаем Зеркальный гамбит полностью

Потихоньку наступила ранняя осенняя ночь, но Бастиан не увидел ни тёмной Луны, ни светлой, только отблески пожара. Потом они угасли. Чувствуя дикую усталость, он спешился под высоким деревом, привязал Мосла к ветке и сел на ковёр из листьев. Дерево вроде бы было буком, но разглядеть не получалось. Бастиан лёг в листья, просто сполз. Лёгкие горели, ноги были ватными – может, от усталости, а может, он всё-таки надышался этого дыма.

Ощущая тянущее вмешательство Второй Луны в голове, дурное, будто приступ болезни, он заснул. Ему снилось, что его подвесили за ноги к ветви бука, только бук был гол и ободран. Красная Птица, неуловимая глазом, тонкая и лохматая, сидела на ветви и молчала. Потом она запела, но только шёпотом. В нём не было ничего страшного, но Бастиан вдруг взмок, и тело его сковал холод.

Капитан проснулся от шелеста дождя, ледяного и сильного. Он свободно проникал сквозь редеющую крону. Стрегоньер смахнул упавшие листья и встал. Мир был сер, конь стоял в этом отсутствии света и тьмы фантастической тенью, и Бастиан спросил себя: а какие сны видит он?

Он натянул шляпу, вышел из-под дерева и долго мыл руки под дождём.

Хотелось есть. Хотя солёное мясо не было вкусным, а хлеб зачерствел, у него нашлась пара вчерашних яблок.

Рассвело, пришло неуютное, пасмурное утро, сквозь рваные тучи просвечивали лишь другие тучи, ветер сделался холодным и швырялся водой. Мокрые зелёные листья бука сыпались торопливо, словно знали какой-то срок. Пахло влажным деревом, влажной землёй, горькой сырой листвой. Запах напомнил ему о Мареве.

Конь проснулся и устремился куда-то, сразу, ломая ветку и дёргаясь в узде. Пришлось отвязать. Мосол не собирался останавливаться, и Бастиан едва успел прыгнуть в седло. Если Ледо мертва, то какую же магию так чувствует конь? Птицу?

Где там уже Тьена, подумал он. И где, правда, Марева, почему не приехала на коне? Уцелела ли она, если Мосол не пустил её к себе в седло и сбежал?

Должна бы, прикинул капитан. Должна бы.

Конь бежал через лес, словно по ровному полю. Бастиан хотел крикнуть ему, мол, помедленнее, но во рту пересохло, голоса не было. Сорвал вчера.

Вскоре лес поредел, всё вокруг затянуло паром, и через минуту Бастиан узнал местность: Мосол вывез его к обрыву над пепелищем. Обгорелая труба всё ещё косо торчала из-за края. Мосол, не останавливаясь, перепрыгнул два обугленных остова деревьев, упавших поперёк спуска, и въехал в чёрное и седое, туманное, мокрое пожарище.

Марева возилась в сыром пепле, на коленях, что-то складывая подле себя. Что-то, похожее на свирели, матово и зеркально блестевшие на мокрых углях. Металл и керамика не сгорели.

Бастиан едва удержал коня, когда тот бросился к девушке, нехорошо наклонив голову и вытянув шею; впрочем, Марева не обратила на него никакого внимания. Бастиан в недоумении спрыгнул в пепел, не пуская Мосла дальше.

И тут безумный конь обернулся и укусил его.

Боль растеклась по руке цветным вихрем, как зелёные чернила, которые выплеснули в воду, заклубилась мутью, так ярко стало вокруг, и небо сделалось полосатым, и в каждой полосе был огонь, и каждая звучала как струна, и Вторая Луна проступила головокружительным водоворотом, и в центре всего этого, словно мир декорацией отодвинулся на задний план, как на сцене театра, Бастиан увидел вдруг Мареву. И, заражённый, ощутил то же течение колдовства, то же влечение, что и его безумный конь.

Марева вся светилась угрожающе-алым от магии, странной, не похожей на привычную, – откуда только Бастиан это знал? – но явной магии.

И сквозь это свечение, сквозь одежду, сквозь очертания тела проступал неявным золотом, как горячая нить в темноте, некий контур.

И был он странен.

Бастиан стянул ручницу с плеча.

Он понял, почему конь бросался на неё, почему крутился на месте, не в силах выбрать цель, когда они ехали верхом, почему она закрывала лицо и отчего была такой невесомой; вспомнил её странный запах. Понял и ужаснулся. Кровь отхлынула от головы, сердце тяжело и неловко заворочалось в испуге.

Ты и есть Красная Птица, хотел сказать Бастиан, но язык не слушался, казался далёким, едва ли не ирреальным. Был у него вообще язык, или страшный дед отсёк его тогда своею костяной рукой, грязным ножом, и теперь Бастиан лежит в последнем бреду, снедаемый гангреной? Была ли вся эта поездка, Иге-до, Ледо, Марева? Или лишь марево?

Было, решил Бастиан невероятным усилием.

– Ты и есть Красная Птица, – выговорил он со второго раза разболевшимся языком.

– Ян есть, – ответила она и встала на ноги. Она была явно выше, чем когда он видел её в прошлый раз.