— Отнести в медпункт! Продолжать огонь! Матвей Петрович вместе с Трисбаевым подхватили лежавшего Ласточкина и оттащили в сторону. Пока продолжалась заминка, пушка молчала. Недружно били и остальные орудия. А гул «юнкерсов» нарастал, словно новая волна бомбардировщиков шла именно здесь, над батареей. Синеватый крестик вырвался из перекрестия лучей прожекторов и исчез в темноте неба. Новицкий подал команду вновь перейти на заградительный огонь. Со стороны города донесся сильный грохот, напоминающий гул обрушившихся горных скал. Ухали бомбы, сброшенные «юнкерсами». Над жилыми кварталами занялся огромный пожар. Затем поднялся второй, третий… «Бомбят, гады! — со злостью процедил Новицкий. — Может, прорвались, когда батарея сбавила темп стрельбы?» — с горечью подумал он. Ощущение неприятного озноба сдавило его, словно в том, что падали на город бомбы, была именно его вина. Наблюдая за действиями расчетов, комбат огрубевшим голосом подавал команды:

— Огонь!

— О-гонь!

Потом не стало слышно завывания вражеских самолетов. Прервалась орудийная канонада. Но затишье было коротким. Снова приближалась группа бомбардировщиков. И небо усеялось белесыми облачками от разрывов зенитных снарядов.

Очередная атака врага была отбита. Погасли лучи прожекторов. Одна за другой умолкали зенитные батареи.

— Сто-о-й! Не заряжать! — предупредил расчеты Новицкий.

В это время далеко-далеко за Волгой зарделась робкая полоска утренней зари.

На огневой, у орудий и приборов, стоял говор. Особенно шумно в третьем расчете. Словесная перепалка, споры разрастались. Юрий Синица упрекал Трисбаева за его нерасторопность. Досталось и Петухову…

Бойцы тревожились за судьбу Ласточкина. Когда его унесли из окопа, думалось, что он отделался легким ушибом. А оказалось, что трубочный сильно ударился головой об угол станины. Санинструктору долго пришлось хлопотать возле парня, пока привел его в чувство.

Когда бой закончился, Матвей Петрович побежал к землянке, где лежал Ласточкин с белым, словно выкрашенным мелом лицом. Наклонился над пострадавшим«

— Що болить? Розумию, голубе, — приговаривал повар по-отцовски, глядя на забинтованную голову Степана. — Ось який из тебя вояка! Аи-аи!

Пришел Новицкий, мрачный, сердитый. Вслед за комбатом прибежал Андрей Кулик.

— Трубочный сам виноват, товарищ комбат. Споткнулся, так хоть голову береги. А он…

— Да-а, младший, сержант, — недовольно протянул Новицкий. — А стрелял-то как ваш расчет? Плохо, очень плохо!

У третьего орудия собрались бойцы из других расчетов. Всех интересовало, что приключилось с трубочным

— Отчего же пострадал Степан? — допытывался один из бойцов. — Небось испугался?

— Наверно, растерялся, — возразил, другой.

— Один черт! — рассудительно заявил третий. — Испугался, растерялся — добра не жди. Плохо закончится…!

Возвратившись на БКП, Новицкий доложил командиру дивизиона о результатах огня, состоянии техники, наличии боеприпасов. Сообщил и о случившемся в третьем расчете. Комбат дотошно инструктировал Жихарева и Акопджанова, требуя от них тщательно проводить тренировки у орудий.

— Век живи — век учись, — сказал он, вспомнив народную поговорку, — а для зенитчиков это значит: сколько стоишь на огневой — столько и тренируйся. Четкость нужна, автоматизм, как в часовом механизме.

В пурпурные, оранжевые тона разукрасилось небо. Верхушки деревьев и листья кустарников постепенно светлели. Редела висевшая над землею мгла. Перед глазами открывалась серая, поблескивающая серебром поверхность реки, в тишине и спокойствии вод которой чувствовалась таящаяся могучая сила. Именно об этом думал командир батареи Новицкий, глядя на открывающуюся взору утреннюю Волгу. Перебирая в памяти события тревожной ночи, он вспоминал других комбатов, которые также вели ночной бой. Предстал перед его глазами комбат Лука Даховник, находившийся нынче в госпитале, но, как он писал, вот-вот должен возвратиться в свою родную часть.

2. Первый дивизион

— Конец больничному режиму! — весело объявил в палате Даховник, возвратившись от главного врача.

По длинным коридорам, наполненным специфическим запахом лекарств, рядом с Даховником шагала Лена Земцова. Затем они вместе стояли в аллейке сада, где часто прогуливался Лука, освободившись от костылей. Говорили о многом.

…Вскоре Даховник был в отделе кадров. Предъявив документы, он сразу же попросил:

— Пошлите меня в отдельный зенитный дивизион, в котором я служил до ранения.

— Этот дивизион вошел в 1077-й зенитно-артиллерийский полк.

— Тогда направьте в полк. Так хочется попасть к своим, вместе с которыми воевал с первых дней войны.

Получив предписание, Лука Дахоеник заторопился в Спартановку. Из центра города ехал трамваем. От тракторного завода добирался пешком. Несколько километров — и вот мост через Мокрую Мечетку, за которым — Спартановка.

В восточной части поселка, близ волжского берега, большое здание в два этажа с высокими окнами. Это — школа. Но нынче учеников не видно. Во дворе автомобили, окрашенные в зеленый цвет с замысловатыми белыми полосами. Повсюду — часовые.