И она прошла дальше, кивая и подмигивая стоявшим кругом прислужникам и указывая на Ван Луна, словно говоря про него: «Вот деревенский олух!»

Но Ван Лун сидел, разглядывая портреты с новым интересом. Значит, если подняться вверх по этой узкой лестнице в комнаты верхнего этажа, то эти женщины там, с живой плотью и кровью. И к ним ходят мужчины, не он, конечно, но все же мужчины. Что же, если бы он не был тем, чем есть, – хорошим, работящим человеком, человеком женатым и семейным, – какой портрет выбрал бы он, если вообразить себе это, как дети воображают, что они могут сделать то или другое? И он смотрел на каждое нарисованное лицо пристально и с интересом, как если бы они были живые. До сих пор все они казались ему одинаково красивыми, до сих пор, пока не было речи о каком-нибудь выборе. Но теперь стало ясно, что одни из них красивее, чем другие, и из двадцати женщин он выбрал трех самых красивых, и из трех он снова выбирал и выбрал самую красивую, маленькую и нежную, с телом легким, как ствол бамбука, и личиком остроконечным, словно мордочка котенка. В руке она держала нераскрывшийся цветок лотоса, и рука была нежна, словно завиток папоротника.

Он смотрел на нее, и его охватило жаром, словно вино заструилось у него в жилах.

– Она словно цветок на дереве айвы, – громко сказал он вдруг.

И, услышав собственный голос, встревожился и застыдился, поспешно встал и, положив деньги на стол, вышел в темноту, которая уже спустилась на землю, и отправился домой.

Над полями и над водой расстилался лунный свет, словно сеть серебристого тумана, и в теле его тайно и быстро струилась горячая кровь.

Глава XIX

Если бы в это время вода сошла с полей Ван Луна, и земля лежала бы влажная и дымящаяся на солнце, и через несколько жарких дней нужно было бы пахать, боронить и сеять, то, может быть, Ван Лун никогда не пошел бы снова в большой чайный дом. Если бы заболел ребенок или для старика вдруг пришла бы пора умереть, то он был бы занят этим и забыл бы личико с острым подбородком, нарисованное на шелку, и женское тело, гибкое, как ствол бамбука.

Но вода расстилалась ровно и неподвижно, и только на закате поднимался легкий летний ветер; старик дремал, а сыновья уходили на рассвете в школу и не возвращались до вечера, и в своем доме Ван Лун не находил покоя и избегал взгляда О Лан, которая смотрела на него печально, когда он, не находя себе места, то садился на стул, то вставал, не допив чая, который она ему наливала, и оставлял недокуренной трубку. Под конец одного длинного дня, более длинного, чем другие, на седьмом месяце года, когда долгие сумерки наполнились тихим ропотом озера, он стоял у дверей дома – и вдруг, не говоря ни слова, резко повернулся, вошел в свою комнату, надел новый халат из блестящего черного сукна, почти такого же блестящего, как шелк, – халат, который О Лан сшила для праздников, и, также молча, пошел узкой тропинкой у края воды и дальше через поля к сумраку городских ворот и прошел под воротами и по улицам к новому чайному дому. В доме были зажжены все огни, – яркие керосиновые лампы, которые продаются в чужеземных кварталах городов побережья. И в свете ламп сидели мужчины и пили чай и разговаривали, и халаты их были распахнуты навстречу вечерней прохладе, и повсюду колыхались веера, и звучный смех, словно музыка, доносился из дверей. Все веселье, которого Ван Лун никогда не знал, работая в поле, было здесь, в этом доме, где люди встречались для удовольствия, а не для работы. Ван Лун в нерешимости остановился на пороге и стоял там в ярком свете, который лился из открытых дверей. И он мог бы постоять там некоторое время и уйти, потому что он все еще был робок и боязлив, хотя кровь быстрыми толчками билась в его жилах, и казалось, что они не выдержат и разорвутся, но в это время из тени на свет вышла женщина, которая стояла, прислонившись к дверям: это была Кукушка. Она подошла, увидев мужскую фигуру, потому что водить гостей к женщинам в доме было ее обязанностью, но когда она увидела Ван Луна, то сказала, пожав плечами:

– Ах, это только крестьянин!

Ван Луна уколола язвительная небрежность ее голоса, и, рассердившись вдруг, он сказал:

– Что же, разве мне нельзя войти в дом, как другим мужчинам?

Она снова пожала плечами, улыбнулась и сказала:

– Если у тебя есть серебро, как у других мужчин, то ты можешь войти, как другие.

Он хотел показать ей, что он сам себе господин и достаточно богат, чтобы поступать, как ему нравится. Он порылся в поясе, вынул полную горсть серебра и сказал ей:

– Довольно этого или мало?

Она пристально взглянула на горсть серебра и быстро сказала:

– Входи! И скажи, которую ты хочешь.

И Ван Лун, сам не зная, что говорить, пробормотал:

– Ну, я не знаю, может быть, мне ничего не нужно.

Потом желание пересилило его, и он прошептал:

– Ту маленькую, с острым подбородком и маленьким личиком, белым и розовым, как цвет айвы, которая держит в руке цветок лотоса.