И очень скоро молодой офицер, так стремившийся бежать из Сарыова, отправился в далёкий путь. Он был одет в джуббе, зелёная чалма украшала его голову, а через плечо висела перемётная сума. На руки ему был выдан мандат проповедника с подлинной печатью комендатуры Сарыова, с этими документами он мог благополучно добраться, куда ему было нужно.

И хотя Шахину грозила постоянная опасность расстрела, он не удовлетворился своей первой удачей. Он продолжал тайком разыскивать в городе людей, которым можно было бы вручить мандаты проповедников.

Около десяти офицеров и унтер-офицеров, задержавшихся по каким-либо причинам в Сарыова, один за другим покинули оккупированный город и под видом проповедников перебрались через линию фронта.

ЭПИЛОГ

Повозка остановилась на берегу речки, на расстояния получаса ходьбы от Сарыова. Пришлось слезть, дальше ехать было нельзя. Во время отступления греки сожгли старый деревянный мост, и теперь на его месте строился новый, бетонный, который ещё не был закончен.

Шахин-эфенди положил на землю свой скромный багаж, состоявший из узелка с бельём да глиняного кувшина, и уселся на берегу под тоненькой, чахлой ивой.

Вот он, долгожданный час встречи! Наконец-то Шахин добрался до Сарыова, по которому тосковал столько лет в чужих краях. Милый, родной Сарыова, освобождённый не только от врага, но и от мрака зелёной ночи!..

Как старые друзья, встречающиеся после долгой разлуки, прежде чем броситься в объятия, смотрят друг на друга, словно хотят увидеть все перемены, свершившиеся под действием разрушительного времени, вот так и Шахин, прежде чем войти в город, хотел досыта на него наглядеться.

Враг сжёг большую часть Сарыова. Но на пепелищах строились новые белокаменные дома, и под сияющим летним солнцем эти здания сверкали, подобно счастливой юности — этой великой надежды человечества.

Шахин-эфенди смотрел на город и улыбался. Впрочем, он начал улыбаться уже давно, ещё с того момента, как двинулся из Греции на родину.

Дорога была долгой и трудной. Ехать пришлось на грязной палубе маленького итальянского пароходика, где несчастному Шахину доставалось и от пронизывающего дождя или морских волн, гулявших свободно по палубе, и от немилосердно паливших солнечных лучей, от которых некуда было укрыться. Но на лице Шахина цвела всё время счастливая улыбка. Пассажиры смотрели на него, как на помешанного или юродивого. И правда, этот бедно одетый человек с поседевшей рыжеватой бородкой молча сидел с закрытыми глазами, ни с кем не заговаривал и только непрестанно улыбался, подобно наивному, счастливому и мечтательному ребёнку.

Однако улыбка Шахина никогда не была ещё такой широкой и блаженной, как теперь, в эти счастливые минуты, когда он смотрел на свой Сарыова, на свой милый, долгожданный город, встававший перед ним в лучах заходящего солнца, точно выздоравливающий после длительной болезни.

Ни тяжкие страдания, доставшиеся на его долю за последние годы, ни даже мучительные воспоминания о товарищах, трагически погибших здесь, не могли стереть с лица Шахина радостной улыбки...

В течение четырнадцати месяцев оккупации Сарыова вёл Шахин-эфенди тайную борьбу против греческих властей. И потому, что Шахину приходилось заботиться главным образом о других, а не о себе, он действовал всегда хитро и осторожно, и греки так и не смогли разгадать его двойной игры.

Но в конце четырнадцатого месяца его всё-таки поймали, когда он вёл пропаганду среди солдат батальона войск внутренней охраны, переведённого в Сарыова из Стамбула для отправки в Анатолию. Впрочем, никаких доказательств его виновности у греческих властей не оказалось.

Перед военным трибуналом Шахин-эфенди ловко истолковал свои слова, которые он говорил солдатам. Так как греки считали маловероятным, чтобы ходжа, находившийся долгое время у них на службе, мог совершить преступление, они не решились его расстрелять. Однако, поскольку Шахин всё-таки был заподозрен в нелояльности, оккупационные власти сочли невозможным оставлять его в городе и выслали на один из греческих островов.

На острове, куда попал Шахин, оказалось очень много мусульман, а среди них достаточное количество бездельников, которые, намотав на голову чалму, кормили себя тем, что занимались знахарством, колдовством и другими неблаговидными делами. Конечно, Шахин-эфенди мог бы делать то же самое, но он предпочёл сбросить ненавистную чалму и поступить официантом в ресторан. Теперь Шахин был не только учителем, но и отличным поваром; недаром говорится: ремесло — что золотой браслет на руке...