Впрочем, подчас голос публикатора сливается с голосами публикуемых. Литературная игра допускает кашу во рту, если того требует замысел, но не кашу в голове – мистификация должна держаться на внутреннем правдоподобии. Антон Чехов, да, в «Острове Сахалин» оставил портрет содержавшейся в Александровской ссыльнокаторжной тюрьме Соньки Золотой Ручки, но без стоматологических подробностей – так что Олег Юрьев в данном случае не мистифицирует, а просто сочиняет. Да и разбросанные там и сям современные обороты речи стилистической убедительности письмам не добавляют.

По сути, Олег Юрьев использовал метод другого персонажа «Бесов»: «Человека сам сочинит, да с ним и живет». Еще легче сочинить одного юродивого сразу за нескольких разных писателей и отдать ему свое настроение. Правда, о каких-то стилистических прорывах говорить тогда, мне кажется, преждевременно.

Олимпийская сказка. О романе Вероники Кунгурцевой «Девушка с веслом»

«– По-вашему, мистер Холмс, это не интересно?

– Интересно. Для любителей сказок».

Случаются, однако, времена, когда полку любителей сказок прибывает, и пополнение многократно превышает возрастную и фанатскую квоту. Причины скорей экзистенциальны – ощущение невозможности изменить реальность, исчерпанность инструментария, дискредитация смыслов. Зато сказочное направление отливается в магистральный формат – социальный.

Веронику Кунгурцеву с легкой руки Льва Данилкина нарекли «русской Джоан Роулинг», но после романа «Девушка с веслом» я бы назвал другой аналог. Например, Джанни Родари: когда-то культового у нас, а ныне полузабытого сказочника, с его солнечным итальянским весельем, луковой горечью бедности и плодово-овощным изобилием анархизма.

Причем социальная сказка – не обязательно революционная; волшебство как-то отменяет трудные завоевания социализма (или становится бессмысленным, а то и вредным на их фоне, см. «Старик Хоттабыч»), а вот человеческую природу чудеса изменить не могут (см. «Мастер и Маргарита»). Вероника Кунгурцева прокладывает дорожную карту новой русской сказки между Джанни Родари и Михаилом Булгаковым.

Место действия у Кунгурцевой – Южная Столица, готовящаяся принять Олимпиаду, то есть Сочи и почти Италия. Любимые герои – семейство Кулаковых – типичные овощи. Милые и обаятельные, и даже с какими-то былыми, а то и генетическими заслугами – фильмы и сюжеты снимали зачетные, имеют в близких родственниках солдат Великой войны, но сегодня на все удары судьбы, персонифицированной максимально широко – в государственных и муниципальных начальниках, телевизионных боссах, хищниках-коммерсах, черных риелторах, ментах, судейских, мигрантах, тетьках-сектантах – принимают с каким-то овощным стоицизмом. И даже невесть откуда появившихся волшебных помощников эксплуатируют не шибко.

Кстати, этот набор персонажей, умеющих много гитик, весьма напоминает окружение булгаковского Сатаны, правда, без самого Воланда. Некто Филипп Красивый (он же северянин, он же фокусник и пр.), не то собака, не то шакал (а по самоаттестации – почти волк), кавайный Барбаросса, лесная фея – чайный куст Тайка…

В булгаковедении считается, будто Михаил Афанасьевич перелопатил сотни томов гностических и демонологических писаний, чтобы отыскать своих Коровьева, Бегемота, Азазелло, Геллу… Оно, конечно, так и было, однако мне представляется, будто семейку веселых и экзотичных для России демонов и саму схему их танцев вокруг грозного мага Булгаков позаимствовал гораздо ближе – в известной повести А. Н. Толстого 1921 года «Граф Калиостро».

(Вообще, штрихпунктирные, но регулярные, до самого «Батума», параллели «красного Толстого» и «белого Булгакова» – тема захватывающая, но я сейчас о Веронике Кунгурцевой.)

А она играет свою литературную игру, наполняя знакомые образы новыми смыслами – так, Филипп Красивый напоминает поэта и гражданина Дмитрия Быкова (кстати, антитеза Коровьеву – как раз Быков, ага) и внешне и внутренне, а уж когда прогоняет остроумную телегу про мессианство Пушкина в нашей культуре («Пушкин как русский Христос») – все сомнения развеиваются.

Это я так оттягиваю разговор о самом романе, поскольку впечатления двойственные. В «Девушке с веслом» есть ключевой эпизод – когда герои путешествуют во времени, переносятся в 1941 год, «белоснежные поля под Москвой», встречают там Зою Космодемьянскую и спасают от фашистской казни. (Правда, выясняется, что юная советская патриотка мученической своей смерти все же не избежала.) Здесь и философский месседж романа – невозможно что-то серьезно поправить в гнусной сегодняшней повестке, если не ощутить в себе великую историю своего народа, не осознать себя в качестве легитимного наследника святых, воинов и героев. А если встать на эту твердую почву, может, ничего уже и менять не надо – весь олимпийский гламур покажется болезненным наростом, пошлой галлюцинацией; проморгался – и нет его…