Часа через два подразделение вступило в бой, и в нем майор был смертельно ранен. Затем в другом бою ранили и молодого лейтенанта. Он попал в госпиталь, а после выздоровления новые фронтовые дороги, другие события вытеснили из памяти тот случайный эпизод, приключившийся на поле боя в Донбассе…

Прошло время. Молоденький лейтенант превратился в подполковника средних лет и служил в одном из районных военных комиссариатов Львова.

Однажды его пригласили на просмотр хроникально-документального фильма, снятого тут же, в городе. Лента рассказывала о работе коллектива научно-исследовательского института охраны материнства и детства. Операционная. У стола известный хирург. Диктор называет имена ассистентов хирурга. Кинокамера подолгу задерживается на каждом лице: Новицкая, Супрун, Ратушняк…

Что-то знакомое почудилось подполковнику в последней фамилии. Где-то он уже видел эти сосредоточенные глаза…

Они встретились через несколько дней в военкомате и признали друг друга. Теперь уже все происшедшее на фронтовой дороге казалось Элле Федоровне совсем, нестрашным, даже, скорее, забавным.

— А как потом сложилась ваша жизнь? — спросил офицер.

— Списали меня совсем, — махнула рукой Ратушняк. — Раны долго не заживали. Уехала в Грозный. Там ведь сын и дочки в детдоме находились. Забрала их. Поступила в госпиталь медсестрой. Потом закончилась война, муж вернулся. Я понемногу оправилась от ран. Старалась не отстать от жизни: закончила десятилетку, курсы медработников…

После этого разговора подполковник сделал необходимые запросы о фронтовых заслугах военфельдшера Ратушняк и со временем на основании полученных документов и того, что помнил сам, составил наградной лист.

Когда же он снова хотел пригласить Эллу Федоровну в военкомат для некоторых уточнений, то оказалось, что Ратушняк вышла на пенсию и уехала с семьей в Бердянск. Здесь и нашел ее орден Отечественной войны II степени.

…Элла Федоровна медленно поднималась на свой этаж. Где-то за дверью требовательно и резко звенел телефон.

Звонил из Запорожья Владимир. Сын. Узнал о награде сегодня из газеты. Очень рад. Внуки, Владик и Саша, чмокали губами прямо в трубку. Озорники…

У Эллы Федоровны по щекам текли слезы. Родные. Дети. Пусть простят, если мало видели материнской, ласки. Ведь ее руки и сердце принадлежали не только семье.

Женщина вышла на балкон. Невдалеке от дома поворачивались портальные краны. Покачивались суда на рейде. Кричали чайки.

Вернулся муж, подошел, стал рядом.

— Как себя чувствуешь?

— Нога болит что-то.

— К погоде, верно.

— Да, чуть не забыла, — спохватилась Элла Федоровна. — Видела сегодня знакомого хирурга. Спрашивал, не смогу ли подменить ушедшую в отпуск медсестру.

— Ты, конечно, согласилась? — укорил муж.

Ратушняк утвердительно кивнула головой.

Муж обнял Эллу Федоровну за плечи и замолчал.

Разве можно лишить человека радости быть полезным другим, чувствовать себя на стремнине жизни?! Нет, это лучшее из чувств человек должен сохранить до последних дней.

Сентябрьское солнце стояло еще высоко, но его лучи уже не обжигали так, как летом.

Солнце ласкало город, порт со стальными кранами, суда, зябко покачивающиеся на рейде, и белокрылых чаек, с криком падающих в пенные гребни волн.

Каменский мост

Моя никопольская командировка подходила к концу, пора возвращаться домой. Завтра — праздник, День Победы. В речном порту Никополя увидел знакомого. Широкое веснушчатое приветливое лицо. В детстве наверняка «рыжим» дразнили. Огненный цвет волос и веснушки делали человека моложе. А было ему за пятьдесят: орденские планки на пиджаке. Знакомый сидел с приятелем на скамейке. Приятель был помоложе, с модной бородкой. Они держали на коленях рисунки и спорили:

— Нет, не жертвам, а бойцам…

Рыжий приподнял шляпу и вежливо улыбнулся мне:

— Домой, в Запорожье?

Я кивнул в ответ и ответил любезностью на любезность:

— Попутчиками будете.

— К сожалению, нет, — развел руками рыжий. — Нам — на ту сторону. — Он показал большим пальцем через плечо, где за широким сверкающем зеркалом Каховского водохранилища белели среди буйной зелени аккуратные домики Каменки.

— И в праздник дела?

— По поводу памятника надо заехать, буквально на два часа, — ответил он. — Познакомьтесь, художник, скульптор…

Бородач протянул мускулистую, загорелую на первом весеннем солнце руку.