Впереди с вожжами сидит безмолвный Искандар. По бокам телеги, свесив ноги, — Гульфия и снохи. Они в цветастых платьях, плюшевых безрукавках. Одна из них придерживает самовар. Поодаль широко вышагивают Фатима и Рустам. Их обогнал «Москвич». Рядом с инженером сидел дядя Шовкат, сзади — бригадир с женой и летчик.

На горизонте, вправо, поднимается могучий гребень леса. Начинается он от дороги, от одинокой сосны, верхушку которой разбило молнией незадолго до того, как муртазинцы потянулись со своим скарбом до новых мест. Влево горизонт отступал далеко за Куржакуль — через луга, болотца, кудрявые островки ивняка.

Влево от одинокой сосны — Муртазино. Старая Гульфия уже напряженно смотрит в ту сторону и несколько раз тихо произносит:

— Муртазино…

А Искандар запел. Голос у него сиплый, и кажется, что пение доносится издалека и сливается с шумом ветра.

Вот и одинокая сосна. Рядом стоит машина. Их встречает возбужденный дядя Шовкат.

— Ай, ай! Вы только посмотрите! Где улицы? Бурьян один! Где дома? Опять бурьян! Везде проклятый бурьян!

Искандар передал вожжи снохе, тяжело слез с телеги. Затекшие ноги с трудом держали его. Сорвал верхушку рослой лебеды.

— Когда упало первое семя здесь? Наверное, когда вода Куржакуля плескалась около Муртазино, а другого берега не было видно. Так говорили старики… И лебеду не называли сорняком, потому что редкий год не ели ее. Я тоже ел.

— Так было, Искандар, — отозвалась старая Гульфия.

На том месте, где была улица, буйно разросся репейник с великолепными бархатистыми верхушками. Почему-то он облюбовал именно улицу: там, где были дома, дружными колониями росли крапива, лебеда, полынь.

Старик шел первым. Временами неприметные знаки останавливали его (а может быть, их и не было).

— Тут жил сын хромого Мустафы.

Показывал на остатки плетня.

— Вот дом Юсупа.

Родичи цепочкой тянулись за ним. Шествие замыкала телега, на которой по-прежнему сидели снохи, заботливо придерживая кладь.

Искандар назвал с десяток имен владельцев призрачных домов. А потом надолго остановился, молчал, словно память на этот раз ему изменила. Загадочно улыбнулся, и всем стало ясно: сейчас, наконец, объявит о своей затее.

И он объявил:

— Вот и приехали. Прошу гостей в мой дом! Сания, загоняй лошадь во двор!

В это время за косогором спряталось солнце.

<p><strong>5</strong></p>

В этот час не хватало звонкого, как выстрел, хлопанья пастушьего кнута, нетерпеливого блеяния овец, запаха парного молока, спокойного и мирного, как колыбельная песня, говора стариков на завалинке. А может быть, все это подсказывало воображение, потому что настоящей и вечно знакомой теплилась над косогором заря, сырой воздух доносил запахи болотных трав, в сумраке нарастал комариный звон, дикие утки пролетали над головой, а небо занимало почти все пространство: оно начиналось в тихой глади болотца и уходило далеко к звездам.

Когда на старом пепелище Искандара запылал костер, все вокруг погрузилось во тьму, и за спинами сидящих словно выросли стены. А старик рассадил гостей так, как сидели бы они в памятной тесной и низкой избе с подслеповатыми оконцами, с крохотной, похожей на лаз, дверью. И снохи, принимая эту условность, отлучались к самовару или приносили угощение непременно через воображаемую дверь.

Первые минуты говорили редко и вполголоса. Даже дядя Шовкат, которому Искандар поручил разливать из бутылки, не спешил с привычным делом, а тихо удивлялся:

— Ай, что придумал почтенный Искандар!.. И кажется мне, что предки подглядывают сейчас за нами с кладбища и узнают. А отец мой думает: «Неужели мой Шовкат надел хромовые сапоги с чужой ноги и добрый сюртук с чужого плеча?» Хорошо подумает мой отец и скажет: «Нет, Шовкат не пришел хвастать передо мной чужим добром, потому что как равный сидит среди почтенных людей…» — Заметив смешок бригадира, упрекнул: — Зачем смеяться? Отец часто приходит ко мне во сне, хотя я ему и говорю, что это совсем необязательно. Однажды явился передо мной генералом…

Громко рассмеялся Искандар: кривого, тщедушного, вечно оборванного отца Шовката представить генералом ему было не под силу.

— Разве я говорю, что при жизни он был таким? Но он явился настоящим генералом…

— Они смеются потому, что ничего не знают. Ребенок смеется еще больше, потому что совсем ничего не знает. — Это заговорила старая Гульфия. Укутанная тяжелой шалью, она, казалось, до этого дремала. — Я знаю: тысяча глаз смотрит на нас из тьмы. Только мы слепы и глухи.