Читаем Здравствуй, Чапичев! полностью

У Якова и у меня оставались в Симферополе родные. Их уже не было в живых. Немцы расстреляли их в противотанковом рву у совхоза «Красный». Агентурный разведчик, с которым я встретился в штабе фронта, был моим близким другом. И он рассказал мне обо всем, что видел. Рассказал о том, как фашисты вели обреченных, еще не ведавших о своей судьбе людей, по улицам города. Разведчик видел среди них мою мать, отца и мать Якова Чапичева. Он многих узнал, потому что он был нашим товарищем, бывал у нас и обращался к нашим матерям с простым и ласковым словом «мамаша». Когда их вели на казнь, он ничем не мог им помочь, хотя за всех этих знакомых и незнакомых ему страдальцев готов был отдать жизнь. Он не имел права ничего делать, он имел только одно право — видеть. Вернувшись, он рассказал обо всем мне, чтобы я знал. А я все рассказал Якову, чтобы он тоже знал.

Яков выслушал меня молча. Ни один мускул не дрогнул на его лице. А глаз Чапичева я не видел: он прикрыл их ладонью.

Когда я кончил свой рассказ и, не сдержавшись, заплакал, Яков подошел к окну, прижался лбом к холодному стеклу и сказал не оборачиваясь:

— Братишку моего убили. В Севастополе. Он здорово дрался, сержант Чапичев. Мне написали.

В комнату вошла маленькая сухонькая старушка, повязанная черным платком, спросила:

— На стол накрывать?

— Накрывайте, мамаша.

— Сейчас, сынок, сию, минуту.

Яков помог старушке застелить стол скатертью, сам расставил тарелки и высокие бокалы из старинного цветного стекла.

— Хозяюшка у меня — добрая душа. Как родная, — сказал он и вдруг задал мне вопрос, которого я вовсе не ожидал.

— Помнишь, ты роман писал «Мы будем воевать». Кажется, он так назывался?

— Да, было такое.

— Написал?

— Нет, не дописал, началась война. И хорошо, что не дописал. При первом же соприкосновении с войной он рассыпался бы в прах, полетел бы ко всем чертям. Туда ему и дорога.

— Самокритика? — усмехнулся Яков.

— Нет, только правда.

— Правда, она всегда правда. А как ты меня нашел?

Я рассказал о своей встрече с Петрухиным и Сивцовым и о том, что они мне говорили о Якове.

— Вот не думал, что о Чапичеве уже легенды слагают… Тоже мне Чапая нашли. — Он засмеялся. — Ну и народ. А я, знаешь, недавно «Чапаева» перечитал. Сила! Помнишь, как Клычков впервые едет в дивизию, а ему про Чапая рассказывают. Так вот и с тобой получилось. А я, к сожалению…

— И я, к сожалению…

Мы рассмеялись.

— Чего-нибудь крепкого выпьешь? — спросил Чапичев.

— А найдется?

— Найдется, — ответил Яков и приоткрыл дверь на кухню: — Мамаша, горячительное еще есть?

— Есть, сынок, есть, как не быть.

— Это хорошо, что Петрухин вернулся, — сказал Чапичев. — Я боялся, что его в запасной загонят. Мы, конечно, писали, но что наши бумаги!

— А он что действительно настоящий бронебойщик?

— Петрухин? Самый настоящий. Мы его теперь в партию примем. Я завтра же рекомендацию ему напишу и боевую характеристику.

— А Сивцов? — спросил я.

Яков махнул рукой:

— Что Сивцов! Пустой человек, да еще жуликоват к тому же.

— Так чего же ради этого Сивцова ты жизнью рисковал?

Яков посмотрел на меня удивленно:

— Ты что, с луны свалился? Разве я мог поступить иначе — он же человек, боец Красной Армии.

— Жуликоватый и пустой, — напомнил я.

— Все равно — человек! Мы на войне. Не я один, все мы каждый день своей жизнью рискуем за наш народ. А думаешь, народ сплошь из непорочных ангелов состоит? Ого! Сколько еще в народе таких, как Сивцов, да еще похуже. Ну, конечно, будет такое время, когда усовершенствуются люди. Пока же, какие есть. Не взыщите, требовательный товарищ…

— До что ты на меня навалился?

— Не на тебя. Это я так… Вспомнил кое-кого. Есть у нас такие, которые человека ни во что не ставят, не верят в человека. Любой из нас для них только грешник. С самого своего рождения грешник. И я никак не пойму, кем сами себя они считают? Сверхчеловеками, что ли?

— Таких, к счастью, немного.