Читаем Здесь был СССР полностью

– Тогокан! Тогокан!! Огонь!!!

Трепещущий язычок пламени колыхнулся на кончике фитиля. Сразу стало теплее, сквозняки шарахнулись прочь. Высветились лица, перечерченные татуировками резких теней, контуры тесной пещерки, окаменелые черепа, похожие на собачьи.

– Бррр! Словно на кладбище, – передернула плечами Снежана.

– На кладбище совсем по-другому, поверь, – возразил Кумкагир и осторожно переставил свечу в нишу. – У нас четыре часа, может, немного меньше, чтобы придумать, как же отсюда выбраться. Есть идеи?

– Что говорит бритва Оккама? – не удержалась Снежана.

– Два варианта – или мы отравлены и сообща галлюцинируем, или духи существуют на самом деле. Погоди-ка…

Космонавт достал дозиметр, включил его и поднес к пламени, вглядываясь в цифры.

– Если прибор не врет, здесь примерно 2 мкЗв/час. Много, но не смертельно и почти не опасно. Такая радиация галлюцинаций не вызовет. Вода здесь чистая, воздух ничем особым не пахнет, отравляющих веществ без вкуса и запаха почти что не существует. У тебя не болит голова, не тошнит, в сон не клонит?

– Вроде нет.

– Тогда остается единственное объяснение – мы действительно видим духов. Что с ними делать, ты в курсе?

– Откуда? Шаман меня ничему не учил. Погоди-ка минуту, что-то сидит в голове… – После недолгой паузы Снежана хлопнула в ладоши. – Вспомнила! Есть! Один фантаст написал: любая достаточно развитая технология неотличима от магии. Осталось понять, каким валенком бросить в пульт управления, чтобы дверца открылась.

Снежана снова задумалась, ответ лежал на поверхности, нужно было лишь извлечь его, словно рыбку:

– Смотри, что говорится в моей любимой книге: если человек не щепка, не соломинка, несомая безудержным потоком, значит, он сам поток.

– И при чем тут дух водопада? – удивился Кумкагир. – Хочешь смыть его в Букачачу?

– Хочу, чтобы поток твоего стремления к цели снес упрямого духа прочь. Или отправил назад в камень.

– Не совсем понимаю.

– Расскажи еще раз, зачем ты летишь в космос. И что тебя тяготит. Не отмахивайся, Илья, я знаю, когда человеку больно.

Снежана чуяла, что Кумкагир готов послать ее вместе с душеспасительными беседами. Но космонавт совладал с собой.

– Когда мне было четырнадцать, умер папа. Он был лучшим на свете. Мы вместе рыбачили, вместе играли в солдатики, вместе спорили о книгах, и он всегда объяснял, почему прав. Это он заразил меня мечтой о космосе – курсантом пробовался в лунную программу, но не хватило зрения. И он решил, что уж я-то обязательно полечу к звездам. Готовил меня, наставлял, подсовывал книжки, таскал на олимпиады, верил – я все могу и со всем справлюсь! А сам не справился… Слег со странной болезнью, вроде медленного паралича. Сперва стал спотыкаться и ронять вещи. Я, дурак такой, еще смеялся над ним. Потом перестал ходить в лес. Потом перестал ходить. Есть. Дышать… Мама возила его в Москву и в Питер, притаскивала в дом шарлатанов с травяными отварами, пробовала совать деньги врачам. И получала одно и то же: медицина бессильна. Поэтому я и хотел убраться к чертовой бабушке с этой планеты, от места, где люди научились строить межзвездные корабли, но не смогли спасти жизнь одному человеку. Никто не смог помочь. И я не смог.

– Дерьмо случается и случается совсем не с теми, кто его заслужил. Даже представить боюсь, что ты пережил. Но в программу тебя все-таки взяли, – Снежана опустила ладонь на плечо другу. – Ты очень сильный, Илья.

– Если бы. Проклятая центрифуга! Для полета нужно нормально держать 5G, а меня хватает только на 4. Дальше начинается рвота, сколько ни жри таблетки. Я зачислен условно. Хороший пилот с нужным стажем, отличная реакция, красный диплом. Плюс подхожу по возрасту, ну и национальный кадр. Об этом не говорят, точнее стараются не говорить, но я знаю.

– Что нужно сделать, чтобы победить центрифугу?

– Тренироваться. Врачи рекомендовали взять паузу, так я попал на полигон. В апреле попробую еще раз.

– Врачи ошибаются с завидной регулярностью. После выписки меня крючило от боли, каждое утро заставляла себя вставать и таблетки не помогали. Я винила себя, злилась на маму, на подружку, которая была за рулем, на несправедливый мир – на всех! А в ашраме простила себя, не до конца, но все-таки. И боль ушла, как рукой сняло. Может, тебя тоже отпустит?

Кумкагир молча пожал плечами.

– Теперь мы сваляем дурака… прости, валенок. Глубоко вдохни и прислушайся к себе. Вообрази полет в «Гамаюне»: вот раскрываются крылья парусника, вокруг холод и пустота, смерть караулит за тонкой прослойкой железа. И ни души вокруг, только товарищи по экипажу. И бесконечная скука. День за днем одни и те же дела, еда, вода, воздух, бессчетное число раз прошедший сквозь легкие. И время, уходящее впустую – даже если ты вернешься, вернешься почти стариком. Ты действительно хочешь именно этого, Илья?

– Да, – чуть помедлив произнес Кумкагир. – Да, да и да. «Если быть, то быть первым», – говорил Чкалов. Я хочу стать первопроходцем и полететь к Проксиме Центавра.