– Пап, ты что, смеешься? Она эту жизнь в тайге и вспоминать не хочет. Чего ей сохатина-то? Она карбонат любит и тирамису. Я ж не за гостинцами приехал, я приехал за тобой, папа. Мать-то, если честно, сомневается, но я теперь… Я теперь старший. И я решил, и ей сказал, хватит нам порознь-то сидеть. Мы с ней из грязи вылезли, и тебя не оставим. Так что собирай амулеты, да поедем-ка со мной. Что, намерзся-то, небось, за десять зим прошедших? То-то и оно!

Степа еще что-то говорил, словно окутывая отца облаком слов, которое вот-вот унесет его туда, где не скребутся мыши, где заварка чая занимает не полчаса, а три минуты, где душ включается по хлопку, а свет по голосовой команде… Или наоборот? Туманча уже не помнил. Но мир пластика, стекла и бетона вдруг надвинулся, став до удивления настоящим. Шаман оглядел свое жилище новыми глазами. Мох, торчащий из щелей, на столе грязная клеенка с цветочками, деревянные нары, ржавая железная печка – какое убожество!

Вдруг стало душно. Туманча потянул руку к шее, чтобы расстегнуть ворот, но тут что-то легло в ладонь. Сжав амулет в кулак, он вдруг как наяву увидел тех, кто сиживал у него недавно за этим же столом. Никита Оюн, Сергей с Узкого ручья, старик Василий – те, кого он хотел оставить, смотрели на него выжидающе. Они были прямо перед ним. А за спиной у него вдруг стала сгущаться огромная древняя сила, ждущая, чтобы ослабла преграда. Затрубить, затопотать, вырваться на волю!

Силен был шаман Туманча. От одного его короткого словечка воображаемые небоскребы, концертные залы и лаборатории разом рухнули.

Были еще два дня уговоров, еще одна бутылка, рыбалка на озере. Но и сам Туманча, и Степа уже знали, что все останется так, как есть. И одному из них пора уходить.

<p>Глава 7. Отцы и дети</p>

Шаман запил. Уже второй день он болтался по заимке как льдышка в проруби, бормотал несуразное, плакал жиденькими старческими слезами и рассыпал по земле табак. Где он прятал водку, дознаться не удалось, а жаль. Кумкагир с радостью перебил бы бутылки. Космонавт не думал, что его отказ произведет столь печальное действие. Но и вины за собой не чувствовал. Никаких духов ему не явилось, после ночи с костром он спал как убитый. О чем поутру и сказал шаману, повторив: мой путь направлен в небо. Простите, товарищ Туманча, при всем уважении к старости, я у вас учиться не стану и в тайгу не переберусь. Мало ли что почудилось в треске веток, мало ли что привиделось – сотни людей уже поднимались в космос и не один не разглядел на облаке белобородого Боженьку. Так что не морочьте мне голову и вернемся к нашим вопросам: что мы можем вам предложить, чтобы вы переехали?

Сплюнув на снег, старик ответил по-эвенкийски долгой тирадой. Из сказанного Кумкагир понял лишь «задница» и «патрон», остального он никогда не слышал. Когда слова иссякли, старик удалился в избушку, демонстративно хлопнул хлипкой дверцей. И вскоре вывалился наружу пьяный до изумления. У Снежаны глаза на лоб полезли. Она относилась к Туманче очень серьезно, и ее уважение подверглось серьезному испытанию. Разве может мудрец и мистик, говорящий с духами, ползать в собственной блевотине и перелаиваться с песцом? Разве можно спать с таким в одном помещении? Прошлую ночь девушка провела в неотапливаемом лабазе, прихватив с собой все теплые шкуры. Почему-то Кумкагир тревожился за нее, пару раз собирался подняться туда по приставной лесенке, проверить, все ли в порядке. Но не решился будить.

После похода к водопаду Снежана изменилась. Повзрослела, стала увереннее, молчаливее… И, пожалуй, что красивее. Что-то неуловимое – упругость походки, синий блеск глаз, плавность движений. И голос прежде высокий, звонкий, временами почти писклявый, сделался глубже, полнее. Много времени девушка проводила теперь в избушке, перебирала резные фигурки и пучки сухих трав, трогала кончиками пальцев старинные бубны. Вслушивалась в тишину, в задумчивости гладила полированную кость и туго натянутую кожу, закрывала глаза, словно грезила. Недоверчивая прежде лайка подходила теперь по первому взгляду девушки, а песец и вовсе мотылялся за нею хвостиком. И овсянка, серенькая, цвиркающая овсянка… Кумкагир впечатлился, увидев, как дикая лесная птаха спокойно села на протянутую ладонь. Поразительное доверие!