Читаем Заземление полностью

Он уже много лет ощущал себя вождем всех униженных и оскорбленных, наконец-то поднявшихся против ига идеалов и норм, и только сейчас, когда он впервые ощутил себя беспомощным против неприкрытой никакими высокими словами хамской силы, все его умственные построения стали ему казаться выспренними разглагольствованиями, ничуть не заземленными, не имеющими ни малейшего отношения к реальности.

Конечно, и за Калерией прячутся какие-то идеалы — Правосудие и тому подобное, однако сейчас это почему-то представлялось ему совершенно не важным: он ненавидел ее и только ее, подобно собаке, грызущей палку, а не направляющую ее руку. Но, что удивительно, неотступная тревога и униженность сделали его сентиментальным. Вернее, совсем неудивительно — сентиментальность и есть невротическая защита от мучительной реальности. На вчерашнем занятии он проводил заземление живописи, следуя последним открытиям современного фрейдизма — живопись замещает вытесненное в анальной стадии стремление размазывать экскременты.

Апостолы и апостолицы уныло слушали, кое-что безнадежно записывали, пристроив блокнотики на колено, только Лика, слегка порозовев, надменно смотрела мимо. Он уже хотел перейти к заземлению патриотизма — рудиментарное наследие стадного инстинкта, проявление комплекса неполноценности, стремление укрыться в материнское лоно, замещение отца и матери, — но почти неожиданно для самого себя вдруг предложил обсудить письма Фрейда к невесте (карманное издание было при нем).

Он хотел проиллюстрировать особо выспренними выдержками, сколь трудно было даже столь трезвому и смелому мыслителю прорваться сквозь мишуру красивостей к им же и отрытой заземляющей правде: любовь есть не что иное, как переоцененное влечение к запретной вагине, — вытесненное стремление распространяет себя на все, к чему хоть как-то прикосновенен объект вожделения, — на его туфельки, на дом, где он живет, на город, на звук его шагов…

Вот так самый что ни на есть здоровый инстинкт под гнетом идеалов превращает человека в фетишиста, подкаблучника, самоубийцу…

Как минимум — в слезливого невротика.

Что тут же и подтвердилось.

Твой нежный образ неотступно стоит передо мной, это сладкая греза, солнечная мечта, и я боюсь отрезвления, без тебя я невзрачен и беден, с тобой я стану богатым и сильным, сокровище мое, не представляю, кем бы я стал сейчас, если бы не нашел тебя, любое наслаждение без тебя может превратиться в муку…

Он произносил эти слова с нарастающим напором, почти не заглядывая в книжку и почти уже не спуская глаз с ее очей печальной лани, обведенных снизу темными полукружиями. В поношенных лицах его апостолов, он видел боковым зрением, начало проступать недоумение, но он опасался лишь одного — сорвется голос, поэтому финал он сымпровизировал по памяти: я недавно побывал у моего смертельно больного друга — я не в силах описать каким тихим и бескровным он сделался, я считаю его обреченным, он задыхается и уже смирился с близкой гибелью, но он сказал, что когда-то видел у тебя синие круги под глазами, и эти синие круги потрясли меня больше, чем его печальное состояние.

Лика старалась прикрыть смущение надменностью, но розовый отсвет на ее бледных щеках становился все заметнее, как будто за окном разгоралась заря. Заря невинности, внезапно возник сентиментальнейший образ, и он еще раз понял, что сентиментальность это нарост, которым психика, подобно дереву, укрывает раненое место.

Правда, когда он как бы в рассеянности увязался ее провожать, ему не столько хотелось еще побыть с нею, сколько тягостно было снова остаться наедине с неотступным ощущением беспомощности.

Давка началась уже перед эскалатором, и он взял ее за руку повыше локтя без всякой задней мысли, просто чтобы ее не отнесло потоком, — и сердце сжалось, до того она была худенькая (да, с избирательностью сентиментальности нужно еще повозиться: почему она разрастается вокруг одной конкретной вагины, когда этих вагин полный эскалатор). А в вагоне их так притиснули друг к другу, что ему было мучительно стыдно за свое пузо, которым он приплющивал бедную Лику к спине другого амбала, отгородившегося от мира наушниками. (Люди всегда стремились создать искусственную среду для согрева и пропитания — теперь они хотят не получать от природы даже впечатлений.) Он опасался, что в Ликин животик врезаются еще и письма Фрейда к невесте Марте, туго вбитые в карман его клетчатой рубашки навыпуск, однако извлечь книжку было невозможно.