Читаем Завет Холкрофта полностью

Он начал с письма Генриха Клаузена — незнакомца, чье незримое присутствие сопровождало его всю жизнь. Это был фантастический документ. В нем содержалась столь опасная информация, что Манфреди от имени совета директоров банка попросил немедленно уничтожить письмо. Ибо в нем подробно рассказывалось о происхождении многих миллионов, положенных на счета женевского банка три десятилетия назад. Хотя большинство их источников были неприкосновенны с точки зрения закона — это были деньги, украденные ворами и убийцами из казны государства воров и убийц, — иные источники не были столь неуязвимы для правосудия. На протяжении всей войны Германия занималась грабежом. Она насиловала свой собственный народ и народы Европы, несогласные внутри страны были обчищены до нитки, побежденные соседи безжалостно обворованы. Если бы воспоминания об этих государственных кражах всплыли на поверхность, международный суд в Гааге мог бы наложить многолетний арест на вклады сомнительного происхождения.

— Уничтожьте это письмо, — сказал Манфреди. — Важно лишь, чтобы вы поняли, почему он сделал то, что сделал. Методы, которыми пользовались эти люди, не важны — они лишь осложняют это и без того запутанное дело. Но существуют еще люди, которые захотят убрать вас с дороги. В дело могут вмешаться другие воры — ведь речь идет о сотнях миллионов долларов...

Ноэль перечитал письмо, наверное, в двадцатый раз. И всякий раз, вчитываясь в текст, он пытался представить себе облик человека, написавшего это письмо. Своего настоящего отца. Он не знал, как выглядел Генрих Клаузен: мать уничтожила все фотографии, все письма, все документы, имевшие какое-либо касательство к человеку, которого она ненавидела всеми фибрами своей души.

* * *

"Берлин, 20 апреля 1945 года

Сын мой!

Я пишу эти строки в то время, когда армии рейха терпят сокрушительные поражения на всех фронтах. Скоро падет Берлин, город, в котором свирепствуют огонь и смерть. Что ж значит, так тому быть. Я не буду терять время, рассказывая тебе о том, что произошло или что могло бы произойти. О преданных идеях, о торжестве зла над добром вследствие подлого предательства морально обанкротившихся вождей. Рожденные в аду взаимные обвинения и упреки всегда сомнительного свойства, и их происхождение с легкостью приписывается козням дьявола.

Вместо этого я хочу, чтобы за меня говорили мои поступки. Ими ты, возможно, сможешь гордиться. И я молю тебя вот о чем.

Следует искупить вину. К такому выводу я пришел. Точно так же и два моих ближайших друга и соратника, чьи имена ты узнаешь из прилагаемого документа. Искупить же должно вину за все те разрушения, которые мир никогда не сможет забыть. Или простить их. И то, что мы совершили, совершено в надежде заслужить хоть толику прощения.

Пять лет назад твоя мать приняла решение, которое я не сумел оценить, настолько слепо был предан «новому порядку». Две зимы назад — в феврале 1943 года — правота слов, произнесенных ею в порыве ярости, слов, которые я высокомерно отверг, посчитав их ложью, вскормленной теми, кто ненавидел наше отечество, подтвердилась. Мы, кто трудился в тайных лабораториях политической и финансовой системы страны, оказались обманутыми. За прошедшие с тех пор два года стало ясно, что Германию ждет неминуемое поражение. Мы притворялись, что не верим в это, но в глубине сердца знали, что так и будет. И другие тоже это знали. И они утратили бдительность. Все творимые втайне ужасы обнаружились, обман раскрылся.

Двадцать пять месяцев назад я выработал план и заручился поддержкой друзей в министерстве финансов. Они с готовностью согласились со мной. Перед нами встала задача: перевести огромные суммы денег в нейтральную Швейцарию — средства, которые в один прекрасный день должны пойти на оказание помощи и содействия тысячам и тысячам, чьи жизни были сломаны неслыханными злодеяниями, совершавшимися во имя Германии дикарями, понятия не имевшими о германской чести.

Теперь мы знаем все о концлагерях. Их названия останутся в истории мрачными призраками. Белзен, Дахау, Освенцим.

Нам стало известно о массовых казнях беспомощных людей, взрослых и детей, которых выстраивали вдоль траншей, вырытых их же руками, а затем расстреливали.

Мы узнали о крематориях — о Господи всеблагой! — о печах для сожжения человеческой плоти. О душе, из которого струилась не животворная вода, а смертоносный газ. О невообразимых, мерзких опытах, которые осуществлялись людьми, находившимися в здравом рассудке, по приказу безумных практиков медицинской науки, неведомой человечеству. Наши сердца обливаются кровью, когда мы представляем себе эти бесчисленные жертвы, мы выплакали глаза, но наши слезы уже ничему и никому не помогут. Наш ум, однако, не столь беспомощен. У нас есть план.

Следует искупить вину.