Читаем Засекреченное будущее полностью

Образование, которое у нас внедрялось в 1990-е «асмоловыми» (был такой заместитель министра образования), а сегодня навязывается усилиями «грефов», по своей сути фрагментарно, мозаично, предполагает усваивание упрощенных, коротких текстов. Учебники пишут именно по этому принципу. Конечно, для человека, получившего такое с позволения сказать образование, Достоевский — мука мученическая. Под этот запрос на необременительное чтение подстраивается и современная литература…

Д. Лобанов. В отечественной истории «поэт был больше, чем поэт», а писатель — «властителем дум». Как Вы думаете, с чем это связано, почему это у нас в Отечестве так?

Ю. Поляков. Во-первых, это связано с тем, что русская литература довольно долго оставалась в лоне церкви, но даже выйдя из него в конце XVII века, осталась учительной, сохранила обостренный интерес к нравственно-религиозной проблематике. Во-вторых, наша литература всегда отличалась очень высоким художественным уровнем, увлекая и покоряя читателей. У нас, я считаю, одна из самых серьезных литератур в мире, если не самая серьезная. Но есть и третья причина, она вязана с нашей политической историей. Дело в том, что мы до начала ХХ века развивались как монархия с довольно серьезными ограничениями свободы слова, хотя не такими тотальными, как сейчас пытаются представить. Например, Булгарин был скорее не доносчик, а составитель аналитических записок в верха, но содержание, направленность этих записок кое-кому выходило боком. Достаточно почитать секретные донесения Булгарина, они теперь переизданы. Там есть очень интересные и глубокие наблюдения. Но это к слову… А так как не было легальной оппозиции царю, то не существовало оппозиционной трону легальной прессы, за исключением потаенной, за которую сажали, и эмигрантской. Но и тут все не так просто: просвещенное общество, например, чутко следившее за публикациями «Колокола», отвернулось от него, едва Герцен поддержал польских мятежников, отличавшихся свирепой жестокостью по отношению к православным. Оппозиционная пресса появилась лишь после революции 1905 года, а до этого ее функции выполняла изящная словесность. В ней искали ответы на проклятые политические вопросы.

Во многом эта традиция продолжилась и при Советской власти. По мере того, как большевики расправлялись со своими врагами, оппонентами, попутчиками и союзниками (бескровно была поглощена лишь Еврейская рабочая партия), они закрывали и их печатные издания. Например, эсеровское «Знамя труда», где Блок печатал свои знаменитые поздние поэмы. И поэтому литература, несущая в себе комплекс не только художественно-нравственных, но и общественно-политических идей, стала отчасти выполнять роль оппозиции, за что многие писатели сурово поплатились. Романы и повести читали в библиотеках и в Кремле, читали не только как беллетристику, но и как тексты, содержащие критику общества и власти. Кстати, не за всякую критику карали, если это была «правильная», «нужная» критика, могли и поощрить. Например, Шолохов в «Тихом Доне» очень своевременно упрекнул большевиков за расказачивание, ведь этот кошмар был делом рук Троцкого, его как раз выдавливали из власти, хотя до ледоруба в черепе было еще далеко.

Думаю, этот опыт русской классической и советской литературы сегодня тоже востребован, ведь мы, в конечном счете, после Перестройки и 90-х всё равно пришли к жесткой вертикали власти. Причем, не по чьему-то злому умыслу, по логике Истории. Просто всё поняли, что цена плюрализма — распад страны и кошмар беспредела. Нет уж, давайте мы вернемся к старой доброй вертикали… Когда я входил в литературу, ее восприятие, прочтение с точки зрения политики было очевидно. Именно так читали романы Белова, Астафьева, Бондарева, Трифонова… Искали в них прежде всего свежие общественно-политические сигналы, а лишь потом оценивая их художественное качество. Вот почему такой громкий успех имели «Дети Арбата» Рыбакова или «Тучка» Приставкина — вещи, написанные довольно слабо.

Кроме того, литература выполняла еще одну своеобразную функцию — она легализовала табуированные темы. Успех моих первых вещей таких, как «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками», «Апофегей», связан именно с этим. Впрочем, если бы только с этим, то сегодня их бы забыли, как большинство «перестроечных бестселлеров», а их, тем не менее, переиздают и читают.

Почему сейчас нет такого ажиотажного спроса на литературу? По той же самой причине: несмотря на жесткую вертикаль, оппозиционные партии и пресса у нас есть. Есть свобода слова, ограниченная лишь чувством самосохранения. Да, оппозиция у нас не радикальная.