Читаем Записки «стрелка» полностью

Конечно же, он и выглядел, как профессор, только не наш, советский, а заграничный — как я их себе представляла, потому что живьем заграничного профессора не видела никогда, — например, поляк или скандинав. Мне понравилось, что у меня такой кавалер. Я была абсолютным цыпленком, желторотиком, мне страшно нравилось, когда на меня обращали внимание взрослые мужчины — это как бы придавало мне женственности, потому что выглядела я подростком в свои неполные…дцать лет. Только вот предложить я взрослому мужику ничего не могла — это было видно невооруженным взглядом, и я всегда все-таки терялась от внимания к себе всякого, старше тридцати лет. Мы стояли, кое-как беседуя о моей учебе, о Москве, театрах, и прочей не интересной мне в тот момент белиберде, как вдруг он опять кинулся в толпу, а вернувшись, сказал:

— Давай, быстрее, быстрее, пошли!

Мы смешались с группой людей, которая вальяжно вплывала в двери театра. Меня никто не окликнул, не остановил, и я, к своему удивлению, оказалась в фойе. Народу было вокруг почему-то больше, чем обычно, все веселые, как мне показалось, — пьяные, шумные. Особенно шумел какой-то генерал, стоявший в толпе «шахтеров» и чокавшийся с «хохлушкой». Она уже сняла плюшовку, платок спустила на плечи, на ней был мужской пиджак на цветастое платье, а на лацкане пиджака два ордена Ленина. На входе нам всем выдали листовки, имитировавшие те, настоящие, выпущенные в октябре семнадцатого, и при входе в зал два «революционных матроса» забрали их у нас и накололи на штыки. Это так начинался спектакль. Сидела я с Василием Ивановичем и его друзьями, один из которых оказался ректором Ульяновского Политеха. Я слегка обалдела, но виду не подала — подумаешь!

— Не боишься рядом с ректором сидеть? — весело подначил он меня.

— Нет, чего мне вас бояться, вы же не мой ректор, а я и своего не боюсь, — ответила я.

Третий их приятель заржал, а ректор обалдел сначала от нахальства воробья, а потом и сам закатился, приговаривая:

— Молодец, молодец, нахальная молодежь в Москве, однако!

Спектакль мне не понравился. Шумно, натянуто… Не понравился. Тема, что ли, была не моя…

А она— таки была не моя. Я к революции относилась со скрытой враждебностью -если бы не она, не началось бы падение моей семьи, и не было бы мне нужды жить впроголодь, чтобы получить диплом и зарабатывать свои сто сорок на чистой работе. Но скрывать это свое отношение приходилось, и очень тщательно. Лицемерие было моей второй натурой, так что я и сама, порой, не знала, искренни мои чувства или это очередная игра. В антракте эта троица повела меня в буфет, чему я совершенно не сопротивлялась: я готова была есть в любое время суток, а уж на халяву, которая мне нечасто выпадала… С тех пор я не люблю халяву и ценю только то, что заработала сама. Даже подарки я ценю меньше, чем вещи, купленные на свои, заработанные деньги. Буфет был БЕСПЛАТНЫЙ! А какой он был! Я-то уж знала, что в нем бывает на обычных спектаклях, но в тот день! Мужики мои прекрасно понимали, что я голодная — они годились мне в отцы (а у ректора в зале даже оказался его сын, который и выглядел, именно как ректорский сыночек: дорого и элегантно одетый, холеный, но о нем после). Они начали меня кормить икрой и севрюгой, пирожными и шоколадом.

— А ваш сын с вами приехал? — спросила я ректора.

— Да нет, он здесь учится.