Читаем Записки Обыкновенной Говорящей Лошади полностью

И со слухом очень плохо, хотя раньше я слышала, как «растет трава» – было такое выражение. Теперь все время переспрашиваю и по телефону говорить трудно. И многих людей вообще не слышу.

Но хуже всего физическая беспомощность. Все труднее и труднее становится ходить, вставать, ложиться, нагибаться, обуваясь. Делать самую простую домашнюю работу. Вот уже почти три года, как у меня появилась постоянная «нянька», «помощница» Лена. Лена делает буквально все: готовит (прекрасно), убирает, дает лекарства. Сидит на кухне, когда я стою под душем. Вдруг я упаду и не смогу выбраться из ванны… И она водит меня, как собачку, гулять.

Катастрофа – потеря памяти. С памятью у меня всегда было не ахти… Стихи не запоминала ни с первого раза, ни с десятого. Цифры – тоже. Теперь с этим куда хуже: в разговоре забываю самые употребительные слова, самые нужные фамилии. Чужие телефоны даже не стараюсь заучить. Бесполезно. И что страшно – память слабеет с каждым днем. Не веселит даже анекдот: «Встречаются две старушки, закадычные подруги. Одна восклицает: „Ах, как хорошо, что я тебя встретила. Не подскажешь ли, как меня зовут“. Вторая в ответ: „А тебе это срочно?“»

Сын считает, что характер у меня с годами почти не изменился – как был тяжелый, таким и остался. Я с этим, конечно, не согласна, хотя признаю, что эдакой благостной бабулей, которая всему умиляется, я не стала.

Из плохих черт, очевидно, нетерпимость. Может быть, вследствие старомодного воспитания меня коробят некоторые поступки, которые у большинства людей вызывают восхищение. Признаться в этом тяжело, но я все же призна́юсь. Например, я втайне возмущалась Еленой Боннэр за то, что она призывала немолодого и нездорового Сахарова к… голодовкам. Призывала, хотя знала, что его ждет и больница, и унизительная, болезненная процедура искусственного питания. Вообще мне не нравилась эта героиня, эта красивая властная женщина. Не могла я понять и Горбаневскую, которая вышла в 1968 году протестовать на Красную площадь с «Оськой», сиречь с младенцем в коляске. Хочешь рисковать жизнью ради великих идей, не заводи детей…

И, чтобы не забираться далеко в прошлое, скажу, что я не одобряю девчонок под названием Pussy Riot, которые прочли антипутинскую молитву в храме Христа Спасителя. Можно как угодно относиться к православию в РФ и к восстановленному Лужковым храму Христа Спасителя – все равно не лезь со своим уставом в чужой монастырь.

Однако куда больше раздражают меня мракобесие и нетерпимость нынешних адептов православия, которые взяли моду вмешиваться решительно во все. Придумали диковинную формулу: мол, это – театральная постановка, отдельное высказывание, перформанс, песня, книга – «оскорбляет чувства верующих».

Но как раз действия, да и речи мракобесов-церковников оскорбляют мои чувства – чувства нормального человека, хоть и старого, но живущего в XXI веке в цивилизованной стране.

Прочла в газете «Аргументы и факты» и слышу со всех сторон, что иконы у нас… мироточат и даже… кровоточат.

Взяла после этого «Войну и мир» и прочла разговор Пьера Безухова и князя Болконского со странницами, то есть с убогими побирушками, которых привечала княжна Марья Болконская. Странница говорит:

– Да ведь это обман, – наивно сказал Пьер, внимательно слушавший странницу.

– Ах, отец, что говоришь! – с ужасом сказала Пелагеюшка, обращаясь за защитой к княжне Марье.

– Это обманывают народ, – повторил он…

– Господи Иисусе Христе, – крестясь, сказала странница. – Ох, не говори, отец. Так-то один анарал не верил, сказал: «Монахи обманывают». Да как сказал, так и ослеп.

Напомню: разговор этот произошел на Руси еще до Отечественной войны 1812 года!!!

Комментарии излишни.

Не могу сказать еще и о слове «кощунница». Это слово оскорбляет меня не только как нормального человека, живущего в XXI веке, но и как литератора по образованию. Дикое, отвратительное слово.

Но хватит брюзжать… Лучше скажу, что помогает мне жить (выживать). И даже радоваться жизни.

Прежде всего – чтение! С удивлением вспоминаю, что моя мама, самая интеллигентная в нашей семье, в последнее годы жизни почти совсем не читала. Только уже на пороге смерти попросила дать ей «Будденброков» Томаса Манна. Естественно, на немецком. К счастью, Т. Манн на немецком у меня был.