В середине 1930-х после сплошной коллективизации, сиречь удушения российского крестьянства, после голодомора и просто голода, при всеобщей унылой бедности Сталин сказал: «Жить стало лучше, жить стало веселей». И дал стране Конституцию, а народу – паспорта. Правда, не всему народу, а только горожанам. Если бы паспорта получили деревенские, они, согласно анекдоту, убежали бы к чертовой матери. (Анекдот расскажу в сноске[4].)

Итак, мы, горожане, пошли за паспортами. Самое удивительное, что выдавали их без всякого бюрократизма. Особого бюрократизма в 1930-х, впрочем, и не наблюдалось. Для получения паспорта не требовалось никаких бумажек с печатями – ни метрик, ни других документов. Что скажешь, то в паспорте и напишут. И происходили от этого всякие казусы.

К примеру, жена любимого брата мужа Мара вместо своего отчества назвала другое, а именно: «Петровна». А родная Ма́рина сестра Берта, которой тоже не нравилось ее отчество, сказала, что она «Павловна». Так сестры и жили: Мара была Мария Петровна, ее сестра – Берта Павловна.

Но не о них речь. Речь об одном тогдашнем пижоне, который, как и все, пришел за паспортом. Он был, кажется, сильно продвинутый кинооператор или фоторепортер типа нашего теперешнего Юрия Роста.

На вопрос барышни-паспортистки: «Национальность?» – пижон решил пошутить, сказал вместо «еврей» – «иудей». Барышня записывает, а в конце выдает фотографу новенький паспорт. И он идет к себе домой. А дома обнаруживает, что в графе национальность у него начертано – «индей». В первый момент фоторепортер, конечно, обзванивает знакомых, и они с ним вместе весело хохочут. Но потом все же советуют пижону поскорее поменять «индея» на «еврея».

Заметим, что паспортизация проходила в ту пору, когда не было не только бюрократизма, но и антисемитизма.

Пижон бросается к паспортистке и просит исправить ошибку. Но не тут-то было. Паспортистка объясняет, что исправить ничего нельзя. Она получила определенное количество незаполненных паспортов, и все их заполнила. Лишнего паспорта у нее нет. А с помарками паспорт выдавать не положено. И т. д. и т. п. Препирательство на первых порах ни к чему не приводит. Но, в конце концов, барышня соглашается хоть как-то сгладить или облагородить «индея», использовав неисписанное пространство в соответствующей графе. Сказано – сделано. Получилось «индейский еврей». Все же звучит не столь вызывающе.

Полагаю, что фоторепортер так и остался индейским евреем. Спокойное время мгновенно миновало. Начались сплошные аресты. И получать новый паспорт ни один храбрец не решился бы. Ведь его наверняка спросили бы, какую преступную цель он преследовал, выдав себя за индея.

Еще раз о первых выборах

Эту историю нам с мужем рассказал не то в конце, не то в начале 1980-х отнюдь не бесталанный писатель, но совершенно циничный человек Виль Липатов, с которым мы несколько раз жили в одно время в Доме творчества в Переделкине.

Липатов, как говорили, болел в ту пору неизлечимой болезнью, сильно пил и потому был в меру откровенен.

Передаю липатовский рассказ в том виде, в каком я его запомнила.

Начинал я на Севере журналистом местной газеты. Был молод, полон идей и, конечно, желания поразить мир и быть замеченным.

Вы, наверное, помните, что на выборах в сталинские времена было своеобразное соревнование: кто придет первым на избирательный участок, возьмет бюллетень да еще иногда и напишет на нем, как он счастлив выбирать в нашей великой сталинской свободной державе.

И вот я решил сочинить художественный очерк об этом самом первом избирателе в городе N. На избирательном участке мне сообщили, что таковым стала, допустим, Мария Ермолаевна Ермолаева. Зимой в темноте она ждала у запертой двери до тех пор, пока не появились первые избиркомовцы, потом долго писала на своем бюллетене всякие патриотические слова и даже не опустила его в урну, а дала растроганным девушкам, выдававшим бюллетени. Девушки жали ей руку и преподнесли цветок из тех цветов, что в обязательном порядке украшали помещения избирательных участков.

Окрыленный, я бросился узнавать адрес Ермолаевой. Это оказалось нетрудно. В списках избирателей значилось местожительство каждого гражданина – ведь к нему чуть ли не ежедневно являлись агитаторы.

Попросив редактора оставить полосу для очерка «Первая», я отправился в путь. Тут-то все и произошло. Названная улица внезапно обрывалась, начинался пустырь, засыпанный снегом, потом опять появились дома, вернее, деревянные развалюхи. Но на развалюхах не было никаких номеров, да и стояли они как-то вразброд. Вообще местность показалась мне почти необитаемой. К счастью, у колонки (водопровода там, разумеется, не было) я встретил двух женщин, кое-как объяснивших мне, куда идти. Долго я блуждал, проваливаясь то и дело в сугробы. Наконец, понял, что дальше идти некуда – дом был последний. Впрочем, не дом вовсе, а черт знает что. Проклиная все на свете, я ввалился в дом и ощупью добрался до конуры, где лежала укутанная тряпьем старуха с желтовато-восковым лицом.