Терять времени было невозможно. Гарибальди снова взял в свои руки едва охолодевший труп своей подруги и отнес его далеко в поле, где зарыл под кустом тайно от всех.

Наутро австрийцы заняли кашину, но Гарибальди был уже далеко. Они узнали однако могилу Аниты, потому что ее американская собака не покидала места, где было зарыто ее тело. Каким-то образом они отыскали между окрестными контадинами виновного в укрытии мятежников и расстреляли его на могиле Аниты.

А что сталось с другими двумя спутниками Гарибальди, спасшимися на лодке вместе с ними?

Уго Басси пробирался по направлению к Комаккио; местность была ему хорошо известна, и он был уже не далеко от этого города, где ожидал его дружеский прием и помощь со стороны очень близких ему людей. Дорогой он зашел в дом к одному давнишнему своему знакомому, которого считал своим другом. Там он был схвачен, связан по рукам и по ногам и отправлен в Болонью, где и расстрелян через несколько дней. На следующий день яма, в которую было брошено его изуродованное тело, была усыпана цветами.

А Чичеруаккио пропал без вести. Один из гарибальдийских офицеров, бежавший из Анконы, где его содержали пленным, рассказывал, что будто бы он видел, как Чичеруаккио был расстрелян на бастионе этой крепости[203].

Итак Гарибальди, вышедший из Рима с 4000 пехоты и 800 гвидами, очутился наконец один. Верная его Анита умерла, и ему не оставалось даже печального утешения видеть ее могилу; у него почти отнята была возможность поминать ее: положение его было так затруднительно, что нужны были все усилия его соображения, чтобы на каждом шагу избегать опасности. Он целые дни проводил в дупле какого-нибудь дерева и ночью неутомимо шел вперед. Так прошел он всю Тоскану и наконец в маленьком челноке достиг Порто-Венере (незначительный порт близ Генуи), где в первый раз увидел себя в безопасности после очень долгого времени.

Это тяжелое путешествие продолжалось тридцать пять дней. Часто его спасали окрестные жители, готовые даже подвергнуться всей тяжести австрийской мстительности. Гарибальди ничем не мог тогда вознаградить их за преданность и самоотвержение, но каждому из них он оставлял на память записку, – и эти документы теперь еще свято хранятся во многих нищенских хижинах Тосканы.

XXVI. Гарибальдийцы

Тысяча большей частью молодых людей, слепо доверившихся своему вождю, начали трудное и опасное предприятие. Они не имели никаких форменных отличек, ни знамени, ни правильной организации и дисциплины. Гарибальди и общая всем любовь к независимости Италии были единственной связью между ними. Когда Гарибальди овладел Палермо, число его последователей значительно увеличилось. Но внутреннее устройство этой армии оставалось то же. Все единогласно назвали гарибальдийцами этот корпус волонтеров, так походивший с виду на партизанскую шайку и вместе с тем имевший всю нравственную силу и единство Наполеоновской великой армии.

Впоследствии уже, когда недолговременная стоянка в Мессине дали возможность сколько-нибудь заняться водворением какого-нибудь порядка, гарибальдийцы все были одеты в красные рубашки, – а до тех пор в этом костюме ходил только сам Гарибальди и ближайшие к нему офицеры.

Во всей Италии открыты были, с ведома правительства, «комитеты соединения», которые вербовали новые партии волонтеров, экипировали их на собранные по подписке деньги, и маленькая армия, несмотря на многочисленные и почти ежедневные потери, росла с каждым днем.

Во время осады Капуи, число гарибальдийцев доходило до 10 тысяч, из которых едва только 6 тысяч были под ружьем в критическую минуту битвы 1-го октября. Впрочем, эти 6 тысяч стоили двенадцати: они смогли устоять против неприятеля, вчетверо превышавшего их числом.

В гарибальдийском войске никогда не было полных и правильных списков; переклички бывали заводимы некоторыми усердными капитанами, но всегда безуспешно. Вообще не было никакого принудительного средства удерживать солдат на их местах. Про офицеров и говорить нечего: каждый был, где хотел, и некоторые роты в самые решительные и трудные минуты не видывали и в глаза своих предводителей.

Вследствие этой-то свободы, или, правильнее, беспорядка, в огонь шел тот, кто хотел, но которые уже пошли, те стояли крепко.

Тут были люди всех наций, всех сословий. Я несколько раз, обходя аванпосты, видел негра, не говорившего вовсе по-итальянски, но с большим успехом исполнявшего должность сержанта. В одной из рот экспедиции Кастель-Пульчи, в числе солдат отборной стрелковой роты, был один глухонемой. В деле при Каяццо мне случилось быть возле него, и глядя, с каким бешенством он колотил направо и налево то прикладом, то ружьем, – я невольно вспомнил Товкача из Тараса Бульбы. Юноши самых знаменитых и богатых итальянских фамилий служили наравне с романьольскими пастухами и калабрийскими дикарями, и всякий только личным своим достоинствам был обязан повышением и отличиями.