– Вы любите его, как покоритель любит покоренную страну. Вы любите воевать с северными льдинами, но вам, по существу, все равно, северные это льды или южные, – вас интересует в лучшем случае только процесс состязания с ними: кто кого? В худшем вы стремитесь к той славе, которую неизбежно дает победа над таким противником, как полярный лед. Поэтому вы знаете лед, снег, холод, пургу, медведя – вообще все, что входит в понятие «полярная область», – только как препятствие, только как барьер, через который надо перескочить, не зацепившись ногами, чтобы не сломать себе шею. А вот если бы вы знали, как любят Север у нас в Норвегии! Для нас он не пугало, а родной отец. Этакий огромный суровый старик, любящий пошуметь, крепко помять нам бока. При попытке ласкаться он больно колет жесткой седой бородищей. Но нигде сын Севера не может отдохнуть так сладко, как на просторной белой груди своего великана-отца. Норд, Норге, Норвей – ведь это все почти одно и то же, почти синонимы. Норвежец – родной сын Севера. Он не боится его, не намерен с ним воевать, он хочет его близости и покровительства. Он любит его и за то получает от Севера то, чего хмурый старик не дает больше никому, – железное здоровье и непоколебимый покой души. Умение довольствоваться самым малым и любить только скалы и лед. Вы вот улыбаетесь? А смотрите – взять хотя бы вас, американцев. Стоит в кармане янки завестись лишнему доллару, и его уже тянет куда-нибудь в Италию. А прославленные британцы, какая нация дает еще такое число бродяг, неспособных довольствоваться пределами своего отечества? И рядом с этим разве вам приходилось видеть в какой-нибудь Ницце или в Неаполе норвежцев? Как редкое исключение. Мы не любим чужих стран. Мы чувствуем себя хорошо только в Норвегии и в полярных странах, составляющих коренные владения нашего родного отца Норда.

– Однако, как мне кажется, доцент, вы не всегда путешествуете по Северу только для того, чтобы любоваться его красотами. Приятность отдыха на широкой груди вашего сердитого отца вы не прочь соединить с некоторыми полезными результатами!

– Что делать, капитан, такова жизнь… И все-таки я люблю Север чисто платонически… Однако мы, кажется, несколько отвлеклись, давайте-ка займемся наблюдениями. Вон и Кроппс тащит секстанты.

– И то правда. Пока вы будете здесь делать наблюдения, я пройду и узнаю, чем кончился осмотр носового зонда и как велико его повреждение.

7. Мультанаки исчез

Когда Билькинс уже наполовину спустился в рубку лодки и только голова торчала над поверхностью льда, его взгляд совершенно случайно отметил в отдалении какое-то желтое пятно, довольно резко отличающееся от общего ослепительного-белого фона. Присмотревшись, Билькинс определил: медведь.

Желтое пятнышко быстро подвигалось по направлению к лодке. Скоро за ним появилось еще одно такое же. Второй медведь. За вторым – еще два поменьше.

Билькинс обернулся к Зулю и Кроппсу:

– Эй, господа! Глядите-ка, к вам гости… И ведь совершенно не боятся; по-видимому, они еще не знакомы с такой дичью, как вы. Идут как на приготовленный завтрак.

Но звери не собирались охотиться на людей. Они не обращали на них никакого внимания и быстро двигались по краю длинной узкой трещины, оканчивавшейся невдалеке от того места, где вклинилась в лед рубка «Наутилуса». При этом звери все время принюхивались к чему-то в полынье. Дойдя до конца трещины, большой старый медведь прыгнул в воду и исчез подо льдом.

Почти тотчас же спускавшийся в лодку Билькинс услышал тревожные удары колокола, доносящиеся из нижнего отделения, откуда подавался воздух водолазу и велись с ним переговоры. Когда Билькинс вбежал на водолазную станцию, по борту лодки раздались скрежетание и неистовые удары. Одновременно трос, один конец которого был прикреплен к поясу водолаза, а другой намотан на лебедку, резко натянулся, точно водолаз с размаху бросился в глубину. Передача голосом прекратилась из-за обрыва переговорочного кабеля. Дернувшись несколько раз, лопнула и сигнальная веревка. Работавшая полным ходом лебедка бешено завертелась впустую, наматывая оборванный трос. Все растерянно переглянулись. Старший водолаз, повернувшись к Билькинсу, спросил:

– Сэр, как быть?

Но вопрос не дошел до капитана. Билькинс, не обращая внимания на общую растерянность, поспешно натягивал водолазный костюм. Поняв без слов намерение капитана, окружающие принялись привинчивать ему к вороту скафандр. Через три минуты Билькинс был уже в промежуточном кессоне и через пять – в податливом зеленоватом стекле воды.

Билькинсу было ясно, что оборвать главный трос водолаз мог только при очень стремительном падении.