И почудилось Докии, что видениями, призраками полнится Чаша! Увидела Докия зловещие столбы взрывов, а то будто взлетел из глубины самолет, развернулся, сорвался в роковое пике и упал, вспыхнув нестерпимым огнем. И возникли в черной мгле дома, и начали рушиться — беззвучно и страшно. И какой-то человек кричал, закинув голову, разрывая на груди рубаху… и сверкающий нож вошел ему под сердце. Казалось, в самые зрачки Докии брызнула горячая кровь. Она не отшатнулась, только провела ладонью по лицу, словно утирая его. А черное зеркало булькающего варева осветилось изнутри солнечной красотой длинных волос девушки, которую Докия видела со спины. Девушка медленно оборачивалась. Губы Докии сами собой сложились в улыбку — почему-то казалось, что лицо девушки будет прекрасным. И вот она обернулась. Но вместо лица на Докию глянула отвратительная крысиная морда…

A потом и вовсе поднялась из глубины Чаши рука в трупных фиолетовых пятнах, слепо зашарила в воздухе, будто пытаясь ухватить Докию. Пальцы скорчились, кусками отваливалась плоть, мертвым перламутром отпали ногти, прахом рассыпались кости… Не отшатнулась Докия. Бестрепетно смотрела она в Черную Чашу.

И вдруг увидела, как по блестящей черной поверхности поплыли белые туманные цветы… Белые капли падали откуда-то сверху и растекались на черном — сначала звездой, потом кометой…

Докия подняла голову — откуда капли? И неожиданно догадалась: это промокла сорочка, это ее молоко падает в Черную Чашу! Докия зажала рукой грудь и откачнулась прочь: не дай господи, чтобы капли ее горького материнского молока вытеснили из Чаши капли чьего-то горя…

И спохватилась — что же она стоит? Надо же делать что-то, затем и пришла! Как остановить беду, как уничтожить черный исток? Как бы вычерпать Чашу, да хорошо бы — до дна… А куда ж девать проклятую смолу? На землю горстью выбросить? Наклонить Чашу, вылить? Наверное, нельзя так, какая ж тогда разница — все равно горе в миру окажется. А что же — выпить ее, проклятую? Так не выпьешь же столько. А и выпьешь — снова наполниться…

И тогда только поняла Докия, что бессильна. Вот дошла она, вот перед нею Чаша, а что сделаешь? Вразуми, господи… Заломила руки Докия, упала на холодный камень.

Но тяжело сочился черный ток…

И сухими уже глазами посмотрела Докия на Чашу.

А не довольно ли ей, проклятой, стоять здесь, копить горе да переливать его в светлый мир? А не довольно ли терпения людского, из которого — не из глины же! — сделан этот сосуд скорбей? А не довольно ли жить и ждать неминуемой беды, когда перельется Чаша?

И встала Докия. Напрягая руки, скрипя зубами, двинула она Чашу с ее пьедестала. Уперлась плечом, собрала все силы… Выплеснулось чертово зелье, обожгло шею Докии. Но уже валилась на бок Черная Чаша!..

И разбила Докия Чашу. Разбила, уверившись почему-то, что права она, Докия. Разбила, не испугавшись, что не ручеек уже хлынет к людям, а вся Чаша разольется. Вся Чаша! Но больше ж ее не будет, проклятой!

Думала Докия, что своды пещеры рухнут сейчас на ее оглашенную голову. Но было тихо… Валялись вокруг осколки темной глины, медленным зловонным паром дышала лужа черной смолы…

Бережно, ногой проверяя каждый камень, спустилась Докия с пьедестала. И пошла себя прочь. Только мельком поглядела — что-то хрупнуло под стопой. Это был осколок Чаши. Старый, очень старый осколок — глина крошилась. Наклонилась Докия, подняла потрескавшийся черепок. Вот оно что… Был, значит человек, который давно когда-то разбил уже Чашу? Но откуда взялась другая?

Что же это — есть люди, которые бьют Черные Чаши, а есть люди, которые замешивают на слезах и крови вязкую глину терпения и снова лепят их? А терпение бесконечно, а глины хватит, а крови и слез в избытке…

Людмила Козинец

Гадалка

Тьма лежит, как угольный пласт. Часы отзванивают четверти, время идет. Почему же мне кажется, что оно остановилось, что незыблемо оно.

Почему это утро, которое я упорно не хочу впустить в свой дом, продолжается уже вечность? Легкая пыль покрыла все предметы, окаменели цветы в вазе, где давно уже высохла вода, свернулось в бокале красное вино… Мертвым куском радужного стекла мерцает на столе магический кристалл, ехидно скалится желтый череп, осыпается позолота с пентаграммы на потолке, сеется на причудливые рисунки карт девицы Ленорман. Эх, содрать бы с себя проклятое оцепенение, влезть в узкие-узкие джинсы, змеей извиваясь, чтобы застегнуть «молнию», вывести из сарайчика мотоцикл и рвануть по автостраде…

Но надо работать. Кто-то нетерпеливый уже топчется на крыльце и дышит в замочную скважину. Я бреду в ванную; деревянные гэта стучат кастаньетами. В ванной смотрю в зеркало, потом привожу волосы в беспорядок, придавая себе вполне рабочий, стервозно-инфернальный вид. Разглаживая черное атласное кимоно; словно рана навылет, горит под левой лопаткой алый иероглиф. Я готова. Бродят по салону ароматы мокко, слоистый Можжевеловый дымок плывет от свечей.