Читаем Замок ужаса полностью

Филипп между тем куда-то поспешно собирался. Похоже, всю ночь он к чему-то духовно готовился, на что-то решался. И вот теперь не хотел терять ни минуты. О том, чтобы перекусить на дорогу, как понял Овсянников, и речи не будет, да и вообще, он уже забыл когда ел толком, но странно — не чувствовал ни голода, ни слабости.

…Они торопливо шли по тайге, все время забирая с подветренной стороны. Вскоре Филипп перешел из летней тайги в зимнюю. Понятно, догадался Валерий Петрович, здесь и пойдет снег, который скроет след. Шаман страшно ругался, когда Овсянников сходил с проложенной им тропы или, того хуже, рушил слежавшиеся на ветвях сугробики.

Когда поперек их пути легли отпечатки крупных волчьих лап, Филипп пошел еле-еле, озираясь с таким выражением священного ужаса на лице, сером от бледности, что раздражение Валерия Петровича достигло наивысших пределов, а вместе с тем — и нетерпение, и готовность к действию.

У него не было никакого оружия, вот в чем беда! «Ничего, — утешал себя Валерий Петрович, — в конце концов выпустит же этот дьявол из рук свой карабин! И если мне удастся завладеть им, Филипп поведет меня к Центру как миленький! А нет — сдохнет здесь же!»

Однако пока что судьба не благоприятствовала его планам.

Пройдя еще немного, Филипп внимательно огляделся, сделав оберегающие жесты на все четыре стороны, потом закинул ружье за спину и, велев Овсянникову стоять на месте, присел на корточки и принялся деревянной лопаточкой, медленно и осторожно, делать глубокий подкоп точно под отпечаток волчьего следа.

Только тут Валерий Петрович понял, что задумал Филипп и с любопытством смотрел, как тот, надев рукавицы — видимо, чтобы скрыть от чуткого зверя запах своих рук, — вынул из рюкзака тщательно обернутый в чистую тряпку капкан.

Капкан… Мало того, что Овсянников видел волчий капкан впервые в жизни. Ему почудилось, что этот самолов отлит из чистого серебра!

Металл излучал слабый, режуще-белый блеск, что-то смутно напоминающий Валерию Петровичу, и он засомневался: надел ли Филипп рукавицы затем, чтобы не оставить даже легкого следа своего запаха, или ему было страшно коснуться этого сверкания?..

Услышав изумленное восклицание Валерия Петровича, Филипп оглянулся на него через плечо и пояснил:

— Дерево! Я прикоснулся капканом к дереву. Только так можно взять Хорги!

Как будто это что-то проясняло. Дерево, видите ли…

Осторожно просунув настороженный самолов под тонкий слой наста, Филипп бросил рядом три ломтя хлеба, а потом принялся невесомо маскировать следы своей работы.

— Что-то не слыхал я про таких волков, которые бы на хлеб шли в капкан, — зло усмехнулся Валерий Петрович, и Филипп опять покосился на него:

— У волка-оборотня шкура звериная, да повадки человечьи. Сырое мясо зубами рвать не станет…

Валерий Петрович выругался про себя. Спазмы отвращения стиснули желудок.

Все. Ну, все! Это уже невыносимо! Невозможно терпеть больше эту чертовщину, эту ахинею, этот бред!.. Кровавые круги вдруг пошли в его глазах, и он даже не поверил себе, когда разглядел, что Филипп, которому карабин все-таки здорово мешал, наконец снял его и повесил на сук!

Какой-то миг Овсянников смотрел на ружье, а потом не помня себя вдруг кинулся, схватил его, взвел курок… Заряжено!

Филипп замер, не оборачиваясь, услышав этот оглушительный в морозной тиши треск.

— Все, хватит. Бросай это дело. Пошли быстро! Ну!.. — нетерпеливо крикнул Овсянников, снова и снова без нужды дергая курки, чувствуя, что одно слово, одно возражение Филиппа — даже не попытка сопротивления! — и он не совладает с собой, начнет стрелять, стрелять, а там — будь что будет.

Филипп только раз глянул на Овсянникова — и сразу понял это. Лицо его побагровело.

— Куда идти? — хрипло спросил он, поднимаясь с колен.

И тут Овсянников захохотал. Чудовищное напряжение последних дней сделало свое дело. Ой только представил, какое выражение лица станется у Филиппа, услышавшего: «Веди меня в Центр!» — и покатывался, умирал со смеху.

— Веди… — с трудом выговаривал он, еле удерживая пляшущий карабин, — веди… — и снова сгибался от смеха, задыхаясь, кашляя.

Дальше все произошло мгновенно.

Филипп обернулся — Овсянникову почудилось, что шаман падает, таким резким было это движение, — и кинулся было вперед, но Овсянников успел выстрелить! Однако прицелиться ему не удалось, и весь заряд ушел туда, где сгущались странные в этот ясный день сумерки.

И в краткий, непередаваемо краткий миг Овсянников успел — смог? но как? и кто наделил его вдруг этим сверхъестественным зорким зрением?! — увидеть, что заряд огненным сгустком пролетел над плечом Филиппа и ударился в ствол какого-то дерева.

Чудилось, он попал в медный лист, ибо дерево вдруг взрыдало, словно под ударом топора, и молниеносная вспышка явила взору Овсянникова чудовищно уродливую осину.