III

— Ты что? Ты что?! Михаил, ты что?!

Голос, чудилось, ввинчивается в уши. Нестерпимая боль начала сверлить голову.

Михаил Невре медленно, тяжело приоткрыл один глаз. Белое, алмазное, искристое… холод…

— Михаил! Да что с тобой?! Встать можешь? «О черт, невыносимо же! Оставьте в покое!..»

Казалось, мысли в голове медленно, вяло колышутся, будто воздушные шары.

Шары? Какие-то были огненные шары…

«Но ведь я побежал! Куда? И почему я лежу?»

Резко приподнялся и взвыл от нового приступа боли. Искры мельтешили в глазах, а он постепенно вспоминал: огонь… страшные огненные сгустки… огненное чудовище… залп огня, который сбил его, Михаила Невре, с ног, испепелил…

Да нет же! Не испепелил! Он жив, и не горит его тело, а стынет на морозе!

Значит, пылающий червь уполз?

Наконец сумятица ушла из глаз, и Михаил сообразил, что сидит прямо на снегу посреди своего огорода.

Снег играл и лучился. Было, наверное, около девяти утра: солнце только-только поднялось из-за таежных вершин, еще розово румянились легкие рассветные облачка.

Все было как обычно, как всегда: солнце, тайга, снег. Пышные сугробы, утоптанная тропка от крыльца к калитке…

— Что, даже снег не растаял? — тупо удивился Михаил, и тут кто-то налетел на него, схватил за плечи и затряс, в бешенстве приговаривая:

— Ты!.. Очнись! Очнись, наконец! Приди/ в себя! Где Александра? Где Александра, слышишь, ты!..

Боль вдруг исчезла. И Михаил увидел, что трясет его и дергает не кто иной, как приехавший вчера с Александрой из города человек — да, Валерий Петрович Овсянников его зовут.

Тот, которого вчера подмял убитый тигр! Эге, быстро же этот горожанин оклемался. Хотя нет, бледный весь как мука.

— Александра? — переспросил Михаил, отрывая от себя цепкие сильные руки. — Да не трясите вы меня! Где ей быть? Дома, наверное. Спит, может, еще.

И осекся…

Вспомнил: когда он палил по огненным шарам, Александра была рядом… да, она пригнула ствол ружья, чтобы целился в самого червя.

Да! Но как же — этого же не было? Или было? Михаил поднялся — и тихо ахнул, увидев разбитое окно кухни, настежь распахнутую дверь. Было? Или не было?!

Он взбежал на крыльцо, заскочил в кухню. На полу патроны, пыжи, кухня выстыла, да и весь дом холодный, пустой. Александры нет. Постель не застелена, но одежда исчезла. Хотя вон шубка на крючке. И сумка стоит… Что же, она в одном свитере ушла в такой мороз?

Михаил вернулся на кухню.

Чего-то не хватало. Стоп. Всегда вот здесь, возле двери, висел тулуп. А сейчас его нет.

Может, Александра в нем ушла?

— Ну и бардак! — послышалось брезгливое. — Здорово же, видать, вы тут вчера поддавали! А стрельбу в честь чего затеяли?

Овсянников стоял посреди кухни, как-то странно поводя головой, будто принюхивался.

«Как это его вчера Филипп назвал? Смешно как-то… а, в прошлой жизни был свиньей или собакой. Похоже, ей-богу! Будто след берет!»

Но сейчас Михаилу было не смешно. Едва пришло на ум это имя — Филипп, как нахлынула тревога, неодолимая, словно ветер.

Огненный кошмар… Исчезновение Александры… И Филиппа тоже! Где же они?

— Они? — приблизился к нему Овсянников. — Кто — они? Значит, Михаил произнес это вслух?

— Да здесь еще Филипп Актанка был, — неохотно сказал он.

— Актанка? Тонгас, что ли? — цепко спросил Овсянников.

— Да, местный, — кивнул Михаил. Сердце ныло от непонятной тревоги.

— Округу хорошо знает?

— Ну! Первый следопыт! Его род в этих местах лет пятьсот шаманит — как не знать!

— Шаманит?! О Господи!.. Да, стало быть, он и про Центр наслышан? — как бы между прочим спросил Овсянников.

— Про базу институтскую? — догадался Михаил. — Ну а как же. Дорога туда никому, чай, не заказана.

— Что? — резко обернулся Овсянников, и Михаила поразило выражение ненависти, на миг омертвившее его лицо.

— Что я? Ничего? — пробормотал Михаил. — А вы думаете, Филипп и Александра туда…

— Туда! — почти взвизгнул Овсянников. — Туда! Вот именно! Пока ты пьяный дрыхнул, а я, как идиот, валялся в вашем богоугодном заведении, они сговорились — и в Центр! Уж не знаю, как она его соблазнила…

У Овсянникова вдруг пресекся голос, и Михаила поразила мысль: «Ревнует он ее, что ли? Господи! К Филиппу?!»

Но Овсянников уже справился с собой и горько взглянул на Михаила:

— Ты что, решил, что я ревную? Не в том дело! Ей же закон не писан, ей на меня плевать, я давно знаю. Попала вожжа под хвост — и хоть умри, подавай ей Центр, Центр, Центр! Думаешь, не понимаю, зачем она со мной в Богородское потащилась? Пожалела? Забеспокоилась? Как бы не так! Да только черта с два я бы повел ее в Центр. Однако вон как вышло… Этот тигр трижды проклятый! Эта больница!.. Ох!

«Рановато, похоже, ты из нее вышел», — чуть не брякнул мало что понявший Михаил, глядя, как кривится лицо Овсянникова, как его всего бьет крупная дрожь.

— И она… не дождалась, воспользовалась случаем! Плевать ей на меня, на тебя, на всех. Изюминку нашла! И правда — будто натасканная на наркотики!

«Наркотики? — удивился Михаил, опять ничего не понявший. — Это которые видения вызывают?»

Давно хотелось пить. Он взял со стола первую попавшуюся кружку и зачерпнул из ведра.