— Дайте, дайте ей это, — торопливо сказал он, роясь в нагрудном кармане в поисках самого сильного снотворного, которое можно было ей дать, не опасаясь, что оно причинит ей вред. — Ее необходимо привести в чувство к приходу Его Светлости.

— А он знает?

— Да, он знает. — В его ушах до сих пор стоял крик Генриха, полный не муки и не горя, а ярости.

— Как она посмела, как она посмела потерять моего мальчика? — кричал он. — Эта женщина, должно быть, неспособна рожать сыновей. Я начинаю думать, что так и буду вечно мучиться.

И он метался по комнате, бормоча что-то себе под нос и ругаясь шепотом.

Постепенно волнение во дворце улеглось. Анна заснула под действием порошков, маленький трупик — все, что осталось от принца Уэльского — унесли прочь, Генрих напился. Потребив изрядное количество вина и узнав, что Анна пришла в себя и ее можно видеть, он прошел по коридорам, тяжело ступая и все еще морщась от боли, которую причиняли ему ушибы, полученные на турнире, и когда он дошел до ее спальни и, рывком распахнув дверь, появился на пороге, глаза его горели ненавистью.

— Итак, он мертв, — сказал он. — Вы не уберегли моего мальчика.

И тогда, несмотря на то, что ее голова, затуманенная снотворным, плохо соображала, она поняла, что ее любовь к Гарри Перси, месть Генриху и Уолси, капризы и насмешки, которые, разжигая страсть Генриха, в конце концов привели ее на трон, — все было напрасно. Всему пришел конец. Она попалась в ловушку, которую расставила для других. Теперь он тем или иным способом избавится от нее. Это вопрос только времени.

Ей было нечего терять, и она сказала голосом, лишенным выражения из-за приема успокаивающих лекарств:

— Это не моя вина.

Его смех был страшен.

— Тогда чья же? Моя?

— Да!

Он посмотрел на нее так, как будто хотел ее убить, однако не двинулся с места.

— Объяснитесь.

— Когда во время турнира вы упали с лошади, мой дядя, Норфолк, сказал мне, что вы умерли. Это так напугало меня, что у меня случился выкидыш.

— Но это было шесть дней назад.

— Вы не учитываете то, что я застала вас в объятиях этой женщины, Сеймур, и уже это было для меня ударом.

— Вам следовало бы вести себя так, как вела себя Екатерина, и не нарываться на неприятности, — сказал он, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Быть может, Екатерина вас не любила, — вяло парировала она.

Его ярость прорвалась наружу.

— Теперь я вижу, что Господу не угодно, чтобы я имел от вас сыновей, и я намерен подчиниться его воле. У вас больше не будет от меня мальчиков, мадам.

Ее большие, темные глаза смотрели на него без всякого выражения, и она ничего не сказала в ответ. Она не плакала, не молила о прощении, что было бы более приемлемо для Генриха, чем покорность и легкое отвращение, написанное на ее лице.

— Ну, что же, так тому и быть, — сказала она.

И только когда король вернулся к себе, он внезапно осознал, какой сегодня день — 29 января 1536 года. Сегодня хоронили Екатерину. Вполне возможно, что в тот самый момент, когда утроба Анны исторгла из себя этот трогательный, бесформенный комочек плоти, свинцовый гроб опускали в яму, где ему предстояло покоиться. Казалось, принцесса Арагонская поднялась из могилы, чтобы наконец отомстить за все. В мрачном расположении духа Генрих Тюдор, прихрамывая, направился к Джейн Сеймур, надеясь найти утешение в объятиях этой целомудренной примулы.

Норфолк затрепетал от изумления, когда понял, насколько прав оказался Захарий. Финал драмы неумолимо приближался. Из-за сильного испуга, вызванного его жестокими словами, у королевы случился выкидыш, и она, таким образом, потеряла последнюю возможность вновь обрести власть над Генрихом.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Словно по мановению волшебной палочки короля эльфов Оберона, замок Саттон, который высился перед ним, производя мрачное и гнетущее впечатление, внезапно осветила луна. Фрэнсис затаил дыхание. Этот шедевр да Тревизи никогда еще не казался ему таким прекрасным. Привратная башня устремилась в ночное небо; стекла многочисленных окон искрились, точно грани кристалла; величественные очертания западного и восточного крыла исчезали из виду, словно уходя в бесконечность, витражи Большого зала горели огнем, зажженными тысячей радуг; кирпичи янтарного цвета, причудливые украшения, лепные фронтоны блестели, переливаясь, как ртуть. Никогда замок не выглядел более изящным, никогда не будил так воображение, как сейчас — превращенный магической силой луны в замок бессмертных богов, в обитель фей. Мысли о феях воскресили в голове Фрэнсиса образ Жиля: подстриженные «под горшок» волосы и улыбка до ушей, бывшие неотъемлемой частью его жизни в детстве, прыжки и кульбиты, проделываемые с таким желанием угодить. Теперь он лежит, один Бог знает где, уставившись в небо пустыми глазницами, и его кости давно обглодали черви. Он верил в существование невидимых людей, в магическую силу карбункула, который благословила женщина из Солсбери. Но волшебная сила этого камня похоронена на дне моря, и у Фрэнсиса больше нет защиты.