Я надела рукавицы и достала буханку, почти ожидая, что лицо вздохнет с облегчением, но его выражение не изменилось, потому что это, естественно, было не лицо, а просто хрустящая корка. Я положила хлеб на стол, вытащила телефон и сфотографировала его. Я уже собиралась послать фотографию Арджуну, но что-то меня остановило. Боль на лицемираже. Это не было забавным, это раздражало. Я удалила фотографию.

Брум в своей книге рекомендовал подождать, дать хлебу остыть, чтобы белки в нем связались, но я была голодная и не хотела сидеть и пялиться на эту рожу. Я взяла хлебный нож (которым интересовались покупатели, купившие книгу) и разрезала буханку посередине. Иллюзия рассеялась, как облачная фигура с дуновением ветра. Я посмотрела на разрез и на крошки и хихикнула. Мой хлеб не был похож на картинки из книги, он не так хорошо поднялся, и пузырьки внутри него были не такие кружевные, и все же он был… не так уж плох!

Я сделала еще один надрез, отломила большой кусок и стала дуть на него, перекидывая из одной руки в другую. Он был очень горячий, но я все равно откусила кусок, и на вкус он оказался точно как хлеб из моего комбо.

Конечно, закваска была от Беорега, с этим не поспоришь. Но с каждым куском — я так долго этого ждала! — я убеждалась: я испекла этот хлеб сама, и в нем не было ничего, кроме муки, воды, соли и закваски с Клемент-стрит. Ингредиенты в сумме стоили не больше доллара, а у меня теперь была огромная буханка хлеба — моего любимого, дарующего безмятежность. Жаль, у меня не было к нему острого супа. У меня даже масла не было, так что хлеб я ела просто так, безо всего.

Эта буханка была первым блюдом в моей жизни, которое я приготовила сама, без пошаговой инструкции на упаковке. Вся моя квартира была пропитана его запахом, который я знала и любила. Мне хотелось достать телефон, позвонить по всегдашнему номеру и крикнуть Беорегу, пока он не успел перевести меня в режим ожидания: «У меня получилось!»

Вместо этого я написала ему. Совсем коротко: «Смотри, что сделал ваш едок номер один!». Я набрала адрес, который он написал на обороте меню, прикрепила фотографию: я стою с гордым видом и набитым ртом, держа в руке ломоть хлеба. Мило? О да. Я отправила письмо.

Перекошенное лицо на корке было забыто, и я отрезала кусок за куском и ела, пока буханка не закончилась.

Как я делилась чудом

На следующее утро мне показалось было, что это был просто сон, но на столе со вчера оставался беспорядок, а в квартире все еще витал аромат — свидетельства и доказательства моей работы, воспоминание о вещи, которую я сделала сама. Я написала Питеру, впервые взяла отгул — я прямо слышала, как он ахнул на другом конце города, — перевела телефон в авиарежим и испекла еще две буханки.

В этот раз тесто получилось менее сопливым, да и вообще весь процесс выглядел не так катастрофически. Все шло гладко, несмотря на двойной объем работы. Ожидая, пока тесто поднимется, я посмотрела три серии своего мрачного сериала, а потом еще три, пока буханки пеклись.

Но стоило мне открыть духовку и выдвинуть решетку… Я ахнула. Первая мысль была: «У тебя микроинсульт. Возможно, от стресса». Я когда-то читала про мозговое нарушение, из-за которого люди не распознают лица. Может, у меня противоположное расстройство? Гиперраспознавание лиц? Я огляделась, пытаясь сконцентрироваться на случайных предметах. Буфет. Кран. Холодильник. Я вижу на них лица? Нет, не вижу. Вот розетка напоминала рожицу, но розетки всегда так выглядят.

Я снова взглянула на буханки, лежавшие на камне для выпечки, и снова увидела на корочке глаза, вздернутые носы и разинутые рты.

При более пристальном исследовании выяснилось, что эти лица отличаются от вчерашнего. Они не были неприятными. Их глаза весело косили, а рты круглились в неровной усмешке хеллоуинской тыквы.

Хлебный нож решил все мои проблемы: я порезала буханки на куски.

Все на свете всегда ново и удивительно, когда происходит с тобой: влюбленности, секс, карточные фокусы. Сколько столетий люди пекут хлеб? Сколько буханок они испекли? Беорег наверняка печет спокойно и невозмутимо, без истерического восторга. Но мне было все равно. Я была неофитом, и для меня чудо было еще нетронутым, я ощущала зов неведомой неумолимой силы — разделить это чудо с другими. Я сложила хлебные ломти в стопку, аккуратно перевязала бечевкой и отправилась на улицу прямо в пижамных штанах.

К обшарпанному дому на Кабрильо-стрит были приделаны две пристройки. Моя квартира была в нижней, а над ней жила моя соседка, Корнелия. Я постучалась к ней. Мы с Корнелией общались нечасто, поэтому когда она вышла, выражение у нее было настороженно-любопытное.

Я продемонстрировала хлеб, перевязанный бечевкой, и объяснила: «Я вот… испекла тебе». Серьезно? Неужели правда? Неужто бывают в мире такие невероятные творческие подвиги? А вот поди ж ты, бывают.

Корнелия впечатлилась моим подвигом несколько меньше, чем я сама, но все же и она заинтересовалась.