Читаем Закон Линча полностью

— Я знаю, что мой брат — великий воин, — сказал священник, — подвиги его многочисленны, и апачи бегут при виде его. Встретил ли мой брат молодых воинов своего племени?

— Паук встретил их. Они охотятся на бизонов около Рио-Хилы.

— Их великий вождь Единорог с ними?

— Единорог со своими воинами.

— Хорошо. У моего брата глаза дикой кошки, от него ничто не укроется. Встретил ли он великого бледнолицего охотника?

— Паук курил трубку мира с Кутонепи и несколькими друзьями бледнолицего охотника у их костра.

— Мой брат говорил с Кутонепи? — спросил миссионер.

— Да. Кутонепи радуется возвращению отца молитв, которого он не надеялся больше увидеть. Когда петух пропоет во второй раз, Кутонепи со своими товарищами будет у моего отца.

— Мой брат мудрый и искусный воин. Я благодарю его за то, что он так хорошо выполнил взятое им на себя поручение, которого с такой ловкостью не исполнил бы ни один воин.

Услышав эту заслуженную похвалу, индеец радостно и горделиво улыбнулся и, почтительно поцеловав руку миссионера, удалился.

Тоща отец Серафим обратился к матери Валентина, которая со страхом ожидала результата этого разговора, стараясь прочесть во взгляде священника, на что она может надеяться. Он пожал ее руку и ласково сказал:

— Ваш сын едет сюда, скоро вы его увидите. Он будет здесь этой ночью — я думаю, часа через два.

— О! — воскликнула она. — Благодарю Тебя, о, Боже!

С этими словами она опустилась на колени и долго и горячо молилась, проливая слезы благодарности.

Миссионер с беспокойством следил за ней, готовый оказать ей помощь, если бы волнение слишком сильно на нее повлияло.

Но через несколько мгновений она встала, улыбаясь сквозь слезы, и снова села рядом со священником.

— Мужайтесь, — сказал он ей, — вы оказались так тверды в горести — неужели радость сразит вас?

— О, — произнесла она горячо, — ведь это мой сын, единственное существо, которое я когда-либо любила, ведь я сама его вскормила и вот теперь я снова его увижу! Увы! Вот уже десять лет, как мы в разлуке, десять лет, как на его лбу стерлись следы моих поцелуев! Вы не можете понять, отец мой, что я чувствую. Словами этого нельзя выразить! Ведь ребенок — это все для матери.

— Только не поддавайтесь волнению.

— Итак, он скоро появится? — спросила она еще раз.

— Не позже чем через два часа.

— О, как долго еще ждать! — с тяжелым вздохом произнесла она.

— Да, таковы все люди! — воскликнул миссионер. — Вы безропотно ждали столько лет, теперь же вам кажется невозможным подождать два часа.

— Но ведь это мой сын, мое любимое дитя, которого я жду!

— Хорошо, хорошо, только успокойтесь. Смотрите, вас уже лихорадит.

— О, не бойтесь, отец мой, радость не убивает! Я уверена, что сразу выздоровею, как только увижу его.

Несколько секунд царило молчание, а затем она продолжала:

— Боже мой, как медленно идет время! Когда же наконец сядет солнце? Как вы думаете, отец мой, с какой стороны он появится? Я хочу видеть его приближение. Хотя я уже очень давно его не видела, но уверена, что сейчас же узнаю. Мать никогда не ошибется, так как она не только видит свое дитя, но и чувствует его сердцем.

Миссионер отвел ее ко входу в пещеру, усадил, сам сел рядом и, указав рукой на юго-запад, сказал:

— Смотрите в эту сторону, он должен появиться отсюда.

— Благодарю, — отвечала она. — О, как вы добры, отец мой! Бог вознаградит вас!

Миссионер ласково улыбнулся.

— Я счастлив, видя вас счастливой, — сказал он.

Оба стали смотреть вдаль.

Солнце, между тем, быстро клонилось к горизонту, мрак постепенно окутывал землю, очертания предметов сливались, невозможно было что-либо разобрать даже на близком расстоянии.

— Вернемся в пещеру, — сказал отец Серафим, — ночной холод может вредно подействовать на вас.

— Ничего, — отвечала она, — я ничего не чувствую.

— Кроме того, — заметил миссионер, — становится так темно, что вы все равно его не увидите.

— Это так, — возразила она, — но зато я его услышу.

Отец Серафим понял, что всякие доводы напрасны, и, опустив голову, сел рядом с матерью Валентина. Так просидели они около часа, не проронив ни слова и чутко прислушиваясь.

Ночь становилась все темнее. Поднявшийся легкий ветер доносил малейший шум издалека.

Вдруг мадам Гилуа встала, и глаза ее засверкали. Она схватила миссионера за руку и прошептала:

— Вот он!

Отец Серафим поднял голову.

— Я ничего не слышу.

— Все-таки это он, — настойчиво прошептала она, — я не могла ошибиться. Слушайте!

Отец Серафим внимательно прислушался, но услышал только неопределенный шум, очень похожий на отдаленный гром.

— О, — продолжала она, — это он! Он едет сюда. Слушайте, слушайте!

Шум становился с каждой минутой все явственнее, и скоро можно было различить топот нескольких лошадей, мчавшихся галопом.

— Неужели это только мое воображение! — воскликнула мать Валентина.

— Нет, вы не ошиблись. Через несколько минут ваш сын будет здесь.

Всадники, между тем, уже вступили в ущелье, и топот лошадей раздался теперь совсем близко.

— Слезайте с лошадей, senores caballeros, — послышался чей-то звучный голос, — мы приехали!