Читаем Захват полностью

Главное, – подумалось Парке, обогнувшему ствол: – пожога, но никак не затон с мордами, ловить карасей; вящшее – подсечная пашня. Оную кормилицу землю штатские в оброк не положат, прячется от глаз немчуры.

Кукиша – бурмистрам… своё! Вырубишь поодаль деревья, и покаместа сохнут где-нибудь в медвежьем углу, за трактом в направлении Нарвы, можно позабавиться с детушками, али – к Неве, с тем чтобы, когда повезет выгорбить, по случаю талер. Ну и, разумеется всласть ублаготвориться женой… Любит. А чего? – по-людски. Старосте б такую, как Найда. Снег сходит – паливо затеял на нивке, будущей – костер до небес. Далее, на пепел пожарища приходит косуля (ввергнута в подполье) – соха…»

Скрип; веслышки, в рогульках-уключинах роняют капель;

Изредка – долеты брешков.

«Лаются? – И, нет, не слыхать… вроде бы…»

Тем временем чёлн выплыл к месту, за которым вот-вот взвидится, заброшенный кол, ез, – определился гребец; жерди над водою, с пяток, в прошлом – переход за реку; лавушка над Мойкою, Мьёй.

Как, обыкновенно бывает у крестьян, деревенских: перегораживают речку плетнем, к запани, прижатой ко дну с помощью осиновых кольев проймочка, повыше – настил, к рыбоуловительной курме, встроенной в прореху мошне, выразимся так, подступать; вот тебе и вся недолга; кол в речице, что то же: закол, ез рыболовецкий – готов.

Бают деревенские, встарь некто ижерянин Селуй нивку на Первушином острове, у еза орал. Заилило ее, в наводнения, песком закидало – ну и, с тех пор не было на Мойке сохи. Токмо лишь, коса приходила, в пожню Омуток, да еще чуточку подальше, в Коломну; веска, говорят пожилые сельники такая была…

Сгинувши; была, да сплыла – в море, понимается; но. Так же, полагаем снесет рано или поздно закол званием Селуев мосток. Летось, в позапрошлом году мало не совсем развалился, чаятельно, сам по себе. Да уж; водяной не при чем… Эх бы, – промелькнуло у Парки на него поглядеть! Слышали, бучал, из-под кладок: «Го-од от году – все хуже и хуже». Правильно изрек, молодец; в том, что приключалось худое в сельниках винит горожан.

– Трутни, паучье иззаморское, – озлился мужик. – Землями владеют… Захватчики! У-тту, немчура. – С тем, проминовав по дуге в несколько аршин омуток, венха занырнула под жердь, шапку сдернуло; трухлявый конец, рухнув долбанул по спине.

Подарочки!.. Ух-х ты ж; водяной! Штатских порицает – а сам?!

Вершин, про себя чертыхнувшись, вытянув колпак из воды вновь перекрестился, вдругорь.

Нравится не так, чтобы очень. Дык перехвалил, сатану. Это называется: свой? «Предатель, – бормотнул, – перелётчик. Господи, когда же успел, враг переметнуться к чужим?!.. То же, приблизительно: мир; пакости подобного рода-племени на каждом шагу.

Как не так? Только приспособился к новому чему-то – шаррах чем-нибудь таким же, как жердь. Больше то и некому; ён!» – произвел ось на уме.

Стряхивая легкую оторопь, мужик поглядел в сторону прибрежных кустов: глубь, коловорот в течее – закрутень, – увидел гребец. В ямину никак перебрался – к лучшему, так будем считать, сообразил селянин. Устроился… Обжил омуток.

Граждан порицай на здоровье, чудище, однако своих нечего зазря обижать. Лучше бы, – мелькнуло у Парки перебрался в затон, выше по течению – к мордам, впугивати в них карасей. Ладно уж; спасибо на том, что не погубил, сатана… Лёгонький удар, пустяки.

Далее Селуевых кладок, рухнувших по старости лет, – вообразил деревенский – заводь, рыболовная тоня с вершами, Селуев затон: свая, заколочена в брег, ивушка, склонилась к воде так, что не увидишь ее полуобнаженных корней; ветви, отягченные листвием, чуть-чуть шевелясь тонут кое-где на вершок или полтора или два, около подводной листвы носятся, снуют по верхам тысячи подросших мальков. Заросли кругом, на версту. Колышется поодаль тростник, распластанные в бурой воде, взъерзывают листья кувшинок; белые порядочно всплыли, первыми, – отметил мужик, сходно поведению граждан, склонных даже там, где не надо вытворять новизну… Дочери, однако давай желтые кубышки; ну да; любит водяными цветами этими, лилеями бавиться. Пожалуй, нарвем; «Чадо ты мое поноровное!» – мелькнуло в душе.

Вспомнив на мгновение дочь, любимую не только подружьем, женщиной из племени водь, набольший семейства, большак с некоторых пор, улыбнулся.

Что б ни уступить благоверной, женушке, явилось на ум: дщерь – Ягодка; родное итак; собственная девка… И, – нет: общая с подругой по жизни. Ну и, сообразно сему: что Ягодка, что Марья – одно; нетути семейной браньбы. Все-таки-то есть на земле, готовой захлебнуться во лжи, да войнах за чужое имущество, да многие деньги, талеры-те что-то хорошее! – мелькнуло в мозгу: лад – полюби, – а тут те, окрест, в жителях деревни – борьба… Всем – самого-пресамого лучшего, чем больше, тем лучше; лучше уж, сполна ублажить отроковицу-ту, дочь;