Читаем Захват полностью

Дешево, считай, приобрел. Или же его навязали, не пойми разберешь. Большего не надо итак. Больше бы земли, подходящей – можно бы б… и двух батраков… Чуть ли не пропил, в кабаке чудом сохранившийся шлант. С жадности барана купил, ежели по правде сказать, – думалось, как штад Нюенштад остался далеко позади. В общем, набегает потерь. Можно бы продать. Рыбакам? Кто его, барана возьмет? Прямо-таки, замкнутый круг. Как же из него выбираться?

Все происходило не так, – хуже, – промелькнуло в сознании. Причина: корап; оберег. Исчез – и пошло-поехало к чертям, покатилось, к худшему, одно за другим: околодорожный удар по голове, санапалиною, слезы хозяйки, далее неправедный суд, пеня – восемнадцать ефимков, серебряных, – а что впереди?

Федька, разумеется даст, тихвинец… Ого залетел! Где же это – Тихвин? Ах, да, сказывал: за Ладогой-морем; за тридевять земель от Невы. Странный человек!.. неужель? Как бы, не от мира сего. Эдаких как наш вездеходец, – промелькнуло у Вершина, когда разглядел сокола на взлете, за Речкою не так-то и много – больше, занимаясь отходничеством шастают те, которые весьма ненадолго покидают родню – на год, али там, полтора; не более… Дошло, наконец. Истина лежит на поверхности: гуляй одинок. Стало быть, начто ему деньги? То-то и не слишком богат… нищ, лопатоносный шатун. Тайное становится явным…

Эх, коробоносец!.. А вдруг? Так тому и быть – навестим купчика, в его палестинах: нуждное; иначе – никак; трогаем, – итожил помор, шествуя в вечернем свету с пристанки, вернувшись домой.

(Думается Вершин не знал, встарь, что перебежчики – разные. Понятная вещь, то же, в одинаковой степени касается нас. Полностью, во всем одинаковых не будет в грядущем. Неодинаковость живого и мертвого – пример постоянства, на котором стоит само существование мира.

Тихвинец, с его поведением в заневской земле, странным для крестьянина, Парки – единичный пример всяческой борьбы за свое. Глянем на себя нелукаво – и сказанное тут же дойдет.

Мало ли на свете бродяг, скитальцев – добывателей счастья одаль от родной стороны? Уйма, вещевал губернатор; дескать, таковых ни в тюрьму не пересажаешь – мала, ни же нипочем не получится приставить к сохе – что, с небокоптителей взять?

Также, не сумел отличиться, в смысле умножения благ Стрелка, бургомистров толмач, в прошлом – перебежчик; с водки на квас перебивался. Беженцы де, рек губернатор (главы 27, 29), что, думается сущая правда-истина – и были, и будут. В течение трех десятилетий, по установлении мира[11] каких только там, в штаде в седую старину ни знавали приходцев соискателей счастья: от движимых надеждой на лучшее, несчастных людей до закоренелых убийц; Нюен, расширяясь вбирал даже иноземных преступников, людское одонье. Кое-кто, на сотню один, впрочем выбирались наверх).

19

Тем временем, денька через два после происшедшего с Паркою на охтинском устье – в Канцах, за Невою, в судилище – в просторном дому старосты Мелкуева, Туйвы, жившего в верховьях реки под вечер собрался народ:

Подошли чинный, с брюшком Тихонко, прозванием Ламбин, беспашенный крестьянин, бобыль по имени Первуша Рягоев, сподобившийся клички Воняй, чуточку болезненный с виду – желтоватый лицом, низенького роста жилец Ладвы Старой (за выгоном, поближе к погосту – нарицаемой, также местными Огладвой Галузинскою), именем Прохор, в жительниках – Проша Сморчок; вслед Прохору явился приятель вахнина, Мелкуева – старосты – Афонюшко Ряполов, на прозвище Князь. Далее пришел, заглянув наскоро прищуренным оком в слюдяное окошко невдали от крыльца свойственник хозяина дома Ворошил Козодавлев; «Хитрый мужичок: не присядет – а, поди-ко ж, нагадит!» – баяли о нем кое-кто жители соседних домов, злые на язык поселяне, впрочем за глаза. Наконец, прибыл некогда покинувший родину, считалось в кругу местных, чтобы жить в Агалатове, на Старой Огладве русич коробейник Галуза.

Туйво на подворье один, знали мужики сотоварищи: жена умерла, дети кто куды разбежались, не подав о себе ни самомалейших вестей; может подалися к москвитинам, вещали в домах.

Тут-то и пошел разгораться надобный как хлеб разговор, тот, из-за которого втай, по одному собрались:

«О, Мои Палештины! Не раздумал назад? – молвил с появлением Федьки, пришлому хозяин избы, вахнин Агалатова, староста – Мелкуев. – Почнем, – сборищу. – Чего-й-то, мил-друг – так, без короба? с одною лопатой. Заходи, заходи. Всё перекопал, землетрудник на своих палештинах? И чего ковырять? Ну. Перелопатил – посей. Прибыль: ни одной новгородки, ломаной. Работал, копач? Трогаем? Ну как, вездеход?»

Князь хмыкнул, пристально воззрясь на купца, как бы повторяя вопрос, Федька, ничего не ответив ни тому ни другому бросил, не спеша поздороваться растерянный взор на Прохора, стоявшего рядом: дескать, мол твои – не мои корни-привязи-от здесь, на Огладве; нам ли обрывать по живью? – «Бежим, одноконешное дело! сходим», – прозвучало вослед, ровно бы Сморчок произнес отповедь, поняв русака.