– А-а-а, – говорит, – пусть смотрит. Я ещё кер достану, покажу. Билять, проститутка, чтоб у неё в дырке черви завелись.

Женщина к очагу подходит, дрова осматривает, пару веток поднимает, в кучу бросает. Уходит.

– Зухурова жена тебе что говорила? – Ахмад спрашивает.

– Ничего не говорила.

– С огнём не играй. Зухуршо за яйца повесит.

– Ничего не говорила, – повторяю. – Про своего брата спрашивала.

– А ты?

– Сказал, не знаю.

У Ахмада язык – что помело. Если что заподозрит, по всему свету разнесёт. Что было, чего не было – придумает.

Сидим. Солнце за гору уходит. Тень хребта Хазрати-Хасан двор накрывает. Скоро темно станет. Думаю: «Дай Бог, чтобы Зарина передумала. Всю ночь до утра сторожить буду, если что-нибудь сделать соберётся, помешаю, кувшин отберу».

Слышу, внизу дверь стукнула. Зарина?! Нет, другая женщина по двору идёт. В кухню под навесом входит, в очаге огонь разводит. Воду в два кумгана наливает, кумганы на очаг ставит. Постояла рядом, назад к дому идёт. Должно быть, ждать надоело, пока вода для чая вскипит.

Ахмад тоже на женщину смотрит.

– Я баб не уважаю, – говорит. – У женщин столько хитростей, сколько проса в мешке. Ты ещё молодой, не знаешь, я тебе расскажу, – насвай достаёт, под язык кидает. – Короче, сказка есть. Было, не было, один царь жил, у него царица была. Очень её любил. Дни и ночи с ней на постели лежал, сосок её груди во рту держал. Если царица за нуждой вставала, морковку брала, в рот ему клала, тогда уходила…

Что в сказке случилось, не слушаю. Думаю, если б Зарина моей царицей была… Но нас разлучили, Зарина не супружескую постель, огонь выбрала… Отчаяние меня на части рвёт. Сидеть невмоготу. На ноги вскакиваю. Ждать, страшиться – терпения нет.

– Уходишь? – Ахмад спрашивает. – Э, дослушай!

Пересиливаю себя, сажусь.

– Ноги затекли, – объясняю.

Ахмад сказку продолжает, я с тёмного пустого двора глаз не свожу.

Слышу, внизу дверь открывается. Кто выходит, сверху не видно. Та, что вышла, в полутьме двор пересекает. Женщина. Различить трудно, но сердце колотится, подсказывает: Зарина! Афтобы в руке нет. «Наверное, кипяток в дом принести послали», – надеюсь.

Зарина к кухне идёт, под навес входит. Навес её наполовину от взгляда перекрывает: голова и плечи не видны, подол платья вижу. В полусвете красное платье чёрным представляется. Зарина у очага останавливается, стоит. Свет от очага края платья красным отсветом обрисовывает.

Зарина в правый угол кухни идёт, рядом с большим глиняным ларём присаживается. Теперь почти всю вижу, навес голову закрывает. Зарина из-за ларя что-то достаёт, а что достала, разглядеть не могу – вдали от очага совсем темно. Выпрямилась – опять подол от пояса до изоров, едва из-под длинного платья выглядывающих, и туфель вижу. К очагу возвращается. Перед огнём стоит.

«Не стоит ей на пламя долго смотреть, – думаю. – Плохие мысли решимость укрепят, над разумом верх возьмут…» Хочу окликнуть, не решаюсь. Ахмад услышит, дурную славу распустит: «Жена Зухуршо с деревенщиной спозналась».

Зарина к очагу нагибается. Теперь руки её вижу, огнём освещённые. Из кучи хвороста, что подле очага лежит, ветку вытаскивает, конец ветки к огню подносит.

Я смотрю, поверить не могу.

Зарина горящую ветку из очага вынимает. Вскакиваю, к краю крыши бегу.

– Эй, Тыква! Куда?! – Ахмад кричит.

На землю прыгаю. Смотрю, вижу: Зарина перед очагом стоит, красное платье красным огнём пылает. К ней бегу. Слышу: Зарина кричит. Страшно кричит – сердце мне как ножом режет. Платье пылает.

Что делать?! Весь двор, пламенем освещённый, разом вижу. Справа, на стене конюшни попона висит. Туда бросаюсь, тяжёлую попону обеими руками хватаю, с жерди, на которой висит, срываю, к Зарине бегу, на ходу попону распяливаю. Попону на Зарину набрасываю. Зарина кричит, бьётся. Обеими руками Зарину обхватываю, попону к ней прижимаю. Подол платья горит, пылает. Зарину крепче обхватываю, от земли приподнимаю, на пол кладу. Куртку, пуговицы обрывая, рывком распахиваю, сбрасываю, Зарине ноги укутываю.

Рядом Ахмад:

– Что такое?! Что случилось?! – кричит.

– Куртку снимай! – кричу. – Воду неси!

Слышу: где-то женщины кричат.

– Ой, вайдод! – кричат.

31. Даврон

Двенадцать часов двадцать четыре минуты. Верхнее селение. На въезде, справа от дороги – одноэтажная халупа с высоким крыльцом и вывеской «Магоза». Магазин. Дверь заперта на огромный замок. Естественно: жизнь остановилась. Местные попрятались по домам.

– Куда? – спрашивает Алик.

От центральной дороги расходятся две улицы – влево и вправо. Приказываю:

– Тормози.

Позади останавливается «газон» с бойцами. Комсомол выпрыгивает из кабины, подходит. Даю указание:

– Пошли бойца в ближний дом. Пусть расспросит местных об обстановке.

Боец возвращается через семь минут.

– Обошёл всю усадьбу. Пусто. Одна кошка шастает…