Важно, что пресловутое письмо – явление всё-таки литературной жизни, и в этом смысле шумная полемика – знак обнадёживающий: литература и литераторы вновь определяют состояние умов. Здесь Прилепин с его крепкими мышцами – фигура важная, но не единственная (проповеди Лимонова, публицистика Садулаева, Ольшанского, покойного Виктора Топорова etc).

Правда, с чисто литературными делами у критиков Прилепина получилось худо – когда чуть схлынула истерика, возникла нешуточная проблема: и что сказать в ответ, и как сказать.

Писатель Дмитрий Чёрный напечатал письмо теперь уже от имени товарища Сталина – «господину Прилепину». Содержание обсуждать бессмысленно, ибо нет ответа на главный вопрос: с чего бы это Иосиф Виссарионович на том свете сделался столь болтлив и косноязычен, претенциозен и кичливо бездарен в стилистике, чисто губернаторский спичрайтер какого-нибудь депрессивного региона? Писателю Чёрному хочется посоветовать учиться не у Прилепина (бесполезно, похоже), но припомнить Исаака Бабеля:

«Говоря о слове, я хочу сказать о человеке, который со словом профессионально не соприкасается: посмотрите, как Сталин куёт свою речь, как кованы его немногочисленные слова, какой полны мускулатуры.

Я не говорю, что всем нужно писать, как Сталин, но работать, как Сталин, над словом нам надо».

И следующий интересный поворот сюжета: кто первым сказал «э», и кто в итоге был услышан.

Спиритические сеансы с вождём, в результате чего появлялись разнообразные тексты, – это и до прилепинского письма было – не столько тренд, сколько нарождающийся жанр. Вспомню «интервью со Сталиным» от Альфреда Коха и Бориса Минаева – которое мало кто заметил, а работа была выдающейся не столько в провокативности, сколько в убедительности – прежде всего в силу экономических аргументов и политического, так сказать, психологизма. И со стилистикой там было всё в порядке. Спорными казались моменты не идеологические, а, скажем, эзотерические. Отчего, допустим, Сталин встречается и общается ТАМ с Гитлером и Солженицыным, а о контактах с Лениным, Троцким и Черчиллем – помалкивает? Они что, в других местах обитают? Или там своя нерукопожатность?

Далее. Одна из задач Прилепина была, не сомневаюсь, вполне литературной – вызвать рефлексию у мнимых авторов письма. Для чего уже и не нужна особо статистика и цифирь – достаточно посмотреть вокруг, на здания университетов и корпуса заводов, погуглить даты основания, возведения и результаты деятельности за первые лет двадцать – тридцать… А потом оценить нынешнее их состояние. Назвав новых авторов и выгодоприобретателей.

Именно поэтому упомянутый Альфред Кох, своеобразный основатель «новой сталинианы», далёкий в ряде своих историко-экономических опусов от фирменного либерального хунвейбинства, узнал себя в прилепинском послании. И тут уже – ого-го – речь шла не о какой-то абстрактной идеологии, а самой что ни на есть материальной заинтересованности. Не об истории, но о юриспруденции, которая тоже в определённых обстоятельствах – наука точная. С тех самых пор Альфред Рейнгольдович – активный деятель движения «антиприлепин».

Отец Эдуард: старый рабочий, юный поэт и партийный бестиарий

Лимонов в книге о Прилепине, безусловно, повод для отдельного высказывания. Захар писал мне: «Лимонова, как и БГ, у меня можно найти где угодно, потому что я ими пропитан. Зачастую я даже не шёл вслед, а, напротив, отталкивался».

Хотя поначалу я хотел вставить Эдуарда Вениаминовича в раздел к «отцам» – тем паче что сам Прилепин обозначил уровни литературного, и не только, родства самим названием эссе «Отец Эдуард и деда Саша на фоне космоса».

«Деда Саша» – Александр Проханов, у которого с Лимоновым разница в годах небольшая, но для Прилепина – они люди разных генераций и типов: Проханов органично вписывается в галерею «дедушек» из «Саньки» и «Греха». А «дедушка» у Прилепина – всегда воин великой войны и народный мудрец. Старичок, учащий о погибели Руси партийцев, скрывшихся от репрессий в глухой деревне, проповедующий о русских людях единого корня, представители всех поколений которого могут поместиться в одной избе, – по интонации и эсхатологии очень близок Александру Андреевичу. Проханов уместен и естественен в деревенской избе, пожалуй, даже больше, чем в телевизионном ток-шоу или в кабине сверхсовременного бомбардировщика.

Лимонов дожил до погоняла «Дед» в кругу соратников и учеников и, не без кокетства, назвал так крайний свой роман. Сочетание «отец Эдуард» у Прилепина, конечно, не от священнического статуса портретируемого, а от родства и вертикальной, снизу вверх, дистанции. Хотя Лимонов чуть ли не единственный удостоился едкой рецензии в литературном дневнике Захара «Книгочёт», но ведь и впрямь ругаемая там книжка «Лимонов против Путина» – явно не лучший из его памфлетов. Так повзрослевший и заматеревший сын может и попенять родителю, зная, что по семейному своду понятий «право имеет».