Читаем Заговор генералов полностью

В председательском, с высокой, как у трона, спинкой, кресле расплылся меж подлокотниками Михаил Владимирович Родзянко. Трижды почтенный и самый богатый в этом зале. Председатель последних, третьей и четвертой, Дум, камергер двора его величества, член Государственного совета и прочая и прочая; духовный вождь октябристов – партии крупнейшей российской буржуазии. Сама его огромная, слоноподобная фигура, руки-лопаты, тройной подбородок, громовой голос – будто олицетворение тех миллионов и миллионов, кои запущены им в промышленный и торговый оборот; будто образ реальной власти, поднявшей его выше трибуны с когтистой эмблемой самодержавия. Добродушным, подремливающим оком взирает он на копошащиеся в зале мелкие фигуры, без внимания слушает ораторов. Пусть себе болтают. Эта трибуна клапан паровозного котла, время от времени выпускающий с шумом и свистом перегретый пар. Метко сказал недавно в сем зале коллега, депутат от "черной сотни" Шульгин: "Мы будем говорить, чтобы страна молчала". Мол, пусть народ думает: "За нас говорит Дума".

Есть некое неписаное соглашение между большинством собравшихся под этими люстрами "избранников народа" – хотя, случается, бросают они друг против друга в ораторском пылу гневные филиппики. Общее у них – депутатская неприкосновенность, четыре тысячи жалованья, избавление от мобилизации, обильные провиантские и иные немалые блага. Шум, свист, иногда гудки, – но их паровоз общими усилиями мчит туда, куда ведет его умелой рукой он, Родзянко. И за паровозом в желтых – первого класса, в синих – второго, в общедоступных зеленых и даже в зарешеченных вагонах следует вся Россия.

Очередной оратор, отвесив поклон в сторону председательского кресла, покидает трибуну. Кто там следующий? Ага, Павел Николаевич Милюков.

– Прошу, господин профессор!

Милюков неторопливо поднимается к кафедре. Благообразен. Расчесанная по волоску седая борода, ухоженные пышные усы, мягкий ироничный взгляд, мягкие руки, мягкий голос. Идеолог и лидер конституционных демократов "оппозиции его величества". Нуте-с, дорогой, и вас послушаем.

– Мы переживаем теперь страшный момент. На наших глазах общественная борьба выступает из рамок строгой законности и возвращаются явочные формы девятьсот пятого года. – Милюков привычным жестом, от груди, пушит бороду. – Масштабы и формы борьбы, наверное, будут теперь другие. И вот в такой-то момент кучка слепцов и безумцев пытается остановить течение того могучего потока, который мы в дружных совместных усилиях со страной хотим ввести в законное русло!..

Профессор возвышает мягкий, бархатистого тембра, голос:

– Время не ждет! Атмосфера насыщена электричеством, в воздухе чувствуется приближение грозы. Никто не знает, господа, где и когда грянет гром!..

Вечером, в Мариинском, на "Дон-Кихоте" с Шаляпиным, – их ложи рядом Родзянко и Милюков раскланяются и обменяются мыслями о думском дне. Они давно понимают друг друга без лишних слов. Случается, правда, что газета "Речь", коей верховодит Павел Николаевич, позволяет себе весьма нелестные высказывания о Михаиле Владимировиче. Но, как наставлял Козьма Прутков: "Зри в корень!" Кого представляют в Думе и обществе конституционные демократы – кадеты? Городскую буржуазию, либеральную интеллигенцию "сливки прогрессивности", то есть тех же самых промышленников и купцов, только получивших университетское образование и удостоившихся ученых степеней профессоров и приват-доцентов. Чего они хотят? Революции? Упаси боже! Конституционной монархии, парламента при царе. Лозунг Милюкова и его единомышленников: "Путь парламентской борьбы вместо баррикад". А кто такие октябристы, члены "Союза 17 октября", – подопечные Родзянки? Такие же, единоутробные.

Только рангом повыше и с кошельком потяжелей – киты торговли и промышленности, хозяева основных капиталов российских. За что они ратуют? За то же самое – за привилегии для своего сословия, за ограничение прав родовой знати и самодержавной власти в их пользу. Если для этого нужны конституция и парламент – и на них согласны. Так что на людях можем и за чуприну друг друга, а между собой договоримся, дорогой профессор, договоримся! Потеснюсь, дам вам место на паровозе. Не машинистом, конечно, – навыков у вас маловато, милейший, и хватка не та. Помощником. На худой конец – кочегаром.

Он представил профессора у паровозной топки, с лопатой, хохотнул невпопад.