В надлежащем контексте смысл загадки стал ясен. У меня дыхание захватило от его смелости. Убедив всех провести-таки выборы, он посмеялся не только над Цицероном, но и над Сенатом. Ведь что иное символизировало тщедушное тело с огромной головой, как не Сенат? А крепкое и здоровое тело символизировало народные массы, чьим лидером намеревался стать Катилина на пути к достижению собственных целей.

Экон тоже понял.

— Должно быть, он сошел с ума, — сказал он.

— Или очень уверен в своих силах, — откликнулся я.

— Или то и другое вместе, — степенно подытожил Метон.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

По окончании заседания площадь перед зданием Сената заполнилась свитами и рабами, кружащимися возле своих хозяев. Мы вовсе не хотели лезть в толпу. Вместо этого мы углубились в лабиринт узких улочек, тянущихся к северу от Форума, пока не дошли до того места, где оставили женщин.

Никаких извинений по поводу нашей задержки сочинять не пришлось, потому что Вифания сама только что вернулась после похода по лавкам, окружавшим Форум. Для Дианы она купила куклу с зелеными стеклянными глазами, для Менении — желто-голубой шарф, а для себя — маленький гребень из слоновой кости. Я проворчал про себя, что у меня сгнило все сено и мне теперь едва удастся свести концы с концами до следующего лета. Но как мне лишить Вифанию удовольствия пройтись по лавкам — того, что ей так долго недоставало?

Носильщики принесли нас обратно в дом на Эсквилине, и Экон их отпустил. Ужинали мы за столом в саду. Присутствовали только члены семьи. Женщины были в столах, мужчины в тогах. Метон находился на почетном месте. Он никогда еще не лежал на обеденном ложе в таком одеянии, но неплохо справлялся с этим и не пролил на свою тогу ни капли вина.

Говорили в основном о семейных вопросах. Экон с Мененией хотели еще кое-что отремонтировать в доме, я им рассказывал про поместье. Обсудили сегодняшнее пророчество, которое все сочли значительным — все, кроме Вифании, находящей римскую религию слишком простой по сравнению с запутанными верованиями и обрядами египтян. Она, правда, и не думала смеяться над церемонией; она только спросила, были ли у орла человеческие черты. Менения скрыла улыбку за папирусным веером.

О Цицероне и Каталине не проронили ни слова; ни разу также не упомянули ни выборы, ни тело без головы, чему я был бесконечно рад.

Когда все уже спали, я вышел прогуляться в сад. Желтый навес убрали, и теперь сад освещал яркий свет. Я слушал тихое журчание воды, смотрел на ущербную луну и звезды, отражавшиеся в воде. Под лунным светом камни казались серебряными, а цветы в саду — покрытыми серым пеплом.

Сколько же ночей я провел здесь, отдыхая от городских тревог, от суматохи Форума, как и в поместье; в некоторых отношениях мне казалось, что здесь даже безопаснее. Я сел на скамейку возле фонтана и прислонился к колонне, спокойно всматриваясь в звездный купол неба.

Тут из-за портика послышался звук босых ног, такой знакомый, что я даже не оглянулся.

— Метон, — сказал я тихо.

— Папа.

Мой сын вошел в сад. Тогу он уже снял, и на нем было только нижнее белье. Когда он приблизился ко мне, я подвинулся, указывая ему, чтобы он сел рядом со мной, но Метон вместо этого подошел к соседней скамейке, сел и уставился на меня.

— Тебе не спится, Метон? Или слишком жарко?

— Нет, дело не в жаре.

Косой лунный свет искажал его лицо — оставляя в тени глаза, выделял часть носа и придавал губам необычную остроту, словно они были высечены из мрамора.

— Тогда ты просто возбужден из-за хлопотного дня.

Он долго молчал.

— Папа, я теперь мужчина, — сказал он наконец.

— Я понимаю, Метон.

— Я теперь не мальчик.

— Да, Метон, я знаю.

— Тогда почему ты обращаешься со мной как с ребенком?

— Потому что… что это значит?

— Ты многое скрываешь от меня. Шепчешься за моей спиной. А вот Экону ты все рассказываешь.

— Потому что Экон…

— Потому что Экон мужчина, а я мальчик?

— Нет, Метон, не поэтому.

— Потому что Экон родился свободным, а я нет?

— И не поэтому, — сказал я, устало тряся головой.

— Но я мужчина, папа. Так говорят закон и боги. Почему ты не веришь этому?

Я посмотрел на его чистые щеки цвета белых роз, которые брадобрей впервые в жизни обрил сегодня днем. Я посмотрел на его тонкие руки, узкую грудь. Но все-таки руки его не настолько слабы; за год жизни в сельской местности у него появились мускулы. И грудь у него не настолько уж узкая, он стал немного раздаваться в плечах. Ноги были все еще длинными, но не тощими, на них теперь выступали мускулистые икры.

Что же произошло? Я в удивлении смотрел на него, словно лунный свет его неожиданно преобразил.

— Ты относишься ко мне как к ребенку, папа. Ты знаешь, что это правда. Ты не хотел, чтобы я пошел в Сенат…

— Ты здесь ни при чем. Я сам не хотел идти туда…

— А как насчет безголового тела, которое мы нашли в конюшне? Ты обошелся со мной так же, как с Дианой.

— Вовсе нет. Ее я отослал, а тебе показал, как нужно обследовать труп — хотя, насколько я помню, ты не очень-то склонен был внимать этому уроку.