…После отъезда Эвы Вадим зашел в свою комнату и, удивленный, остановился на пороге: какая-то женщина раскладывала свои вещи по кроватям, доставая их из чемодана. До него дошло: ну, конечно же, Эва выписалась из Дома творчества, а на ее место пришел другой человек.

– Извините, – сказал Вадим – я тут жил раньше. Один момент.

Вадим покидал барахло в сумку и пошел в свой законный номер «люкс». Там была Люся.

– В мою комнату поселили женщину – объяснил свой приход Земцов. – Есть два варианта: или возвращайся в свой номер, или живи здесь. Я не против.

Люся молчала.

– Ну, решайся.

– Я останусь здесь.

«Началось, – подумал Вадим, – Два раза за месяц попасть в гарем – это перебор».

Он подошел к Люсе, взял за руку и внимательно посмотрел на ее пальцы. Эва не соврала: люсины ногти представляли собой печальное зрелище – кальций не восстановился после родов. «Значит, у нее и в правду был мертвый ребенок. Как тихо она себя вела все эти дни».

– Ну-ка сядь, Люся. Давай поговорим. Выкладывай, что тебе сказала Эва. Молчишь? Хорошо, я тебе скажу сам. Сказала тебе Эва примерно так: да плюнь ты на все, что у тебя там было в Воронеже…

– В Белгороде, – бесцветным голосом поправила Люся.

– …в Белгороде, и начни жизнь заново. А для начала, чтобы стали несущественными все проблемы с мужем, потрахайся с этим кобелем Вадимом.

– Она не называла тебя кобелем…

– Тем лучше. Я и на самом деле не кобель, Люся, хотя нас с Эвой жизнь сделала циниками. И представь себе – я полюбил Эву, хотя и точно знаю, что эту ночь, прилетев в Ригу, она проведет в постели с мужем. Ты, Люся, насколько я помню, инженер, а мы с Эвой – журналисты, представители второй древнейшей профессии. Понимаешь, о чем я говорю?

– Понимаю, – тусклым голосом сказала Люся. – А что, все журналисты такие?

– Хорошие журналисты – да, – сказал Вадим. Он и на самом деле был почти, что уверен в этом. – А солдаты империи – тем более.

– Какие солдаты? – удивилась Люся.

– Это я так. Все. Начинаем новую жизнь. Ты же хотела со мной жить – вот и будешь жить. Только учти – я очень крутой.

Ему вдруг стало совершенно ясно, что надо делать. В сущности, тоже самое, как и тогда, когда девочка Вера замерзала в пургу, под коркой ледяного наста. Он – солдат империи, перед ним – наконец-то – поставлена задача и он должен ее решить. Все просто.

– Иди в душ, – приказал он. – Сначала очень горячая вода, потом – только холодная. Потом опять горячая. И так пять раз подряд. Ступай.

Она подчинилась.

Он спустился на первый этаж и купил в аптечном киоске бутылочку брома. Вернулся в номер и зашел в душ. Люся отвернулась лицом к стене. Он попробывал рукой воду – она действительно была очень горячей.

– Хорош, – скомандовал он. – Пошли в комнату.

Он насухо вытер ее полотенцем. Грудь Люси показалась ему опасно твердой, живот, напротив, сморщился и отвис.

– Ложись на кровать, – опять скомандовал он. – На живот.

Она снова подчинилась.

Он сел сверху на ее ноги и минут пятнадцать массировал всю – плечи, шею, поясницу. Потом принес из ванной таз с водой, вылил в нее бром и обтер ее намоченным в растворе полотенцем.

– Это для успокоения нервной системы. Посиди так минут пятнадцать. А, знаешь, Люська, ты – мировая девка. И сиськи у тебя – просто класс. Наверное, половина Белгорода на них заглядывается. Рассказывай.

Люся несмело улыбнулась:

– О чем?

– О себе. О своем муже. Что у вас там стряслось…

Люся рассказала. В последнем классе школы она встречалась с одним своим одноклассником. Встречи как встречи. Поцелуи в сиреневых зарослях, стыдливо расстегнутая блузка. И ничего больше. А потом он ушел к другой, и за ней стал ухаживать давний поклонник, тоже их одноклассник. Они поженились и все было хорошо. Пока тот, первый, не рассказал по пьянке ее мужу о родинке на груди Люси. И жизнь превратилась в ад. Ад сплошной ревности. Она не знает, виноват ли муж, что у них родился мертвый ребенок. Но его ненавидит. «Хорошо, что ненавидишь, сказал ей Вадим, хуже, если была бы равнодушна».

Потом они часа три гуляли по берегу моря. Вадим ей читал стихи – и свои, и чужие. Уже стемнело. Вадим довел Люсю до входа в Дом творчества и сказал, чтобы она шла домой, а он еще покурит с полчасика. Земцов нашел знакомую корягу метрах в пятидесяти от Дома творчества, сел, закурил и стал думать об Эве.

Вдруг из темноты метнулась какая-то тень, он ощутил страшный удар чем-то тяжелым по голове и потерял сознание…

18

Нет, точно, Эва должна была оставить о себе какой-то знак. Земцов понимал насколько глупо он себя ведет, разыскивая через десять лет в номере следы женщины, пробывшей здесь меньше двух недель, и, тем не менее, начал методично, как их учили, сантиметр за сантиметром, обследовать одну комнату, другую, ванную, лоджию… Никаких Эвиных следов он не нашел и сел за письменный стол.