Читаем Забытое время полностью

— Моложе? — Он слегка подался к ней, и она почуяла, как под этой элегантной, строгой наружностью бурлит что-то необузданное. — Время никого не щадит.

Сделай вид, что это клиент, велела себе Джейни. И сменила тактику, выдала профессиональную улыбку:

— Я немножко нервничаю. Нельзя сказать, что это область мне близка.

Он уселся в кабинке напротив Джейни.

— Это хорошо.

— Да?

Его серые глаза горели прямо-таки неестественно.

— Обычно это означает, что случай ярче. Иначе вы бы здесь не сидели. — Говорил он отрывисто и каждое слово произносил отчетливо.

— Ясно.

Непривычно считать болезнь Ноа «случаем», который к тому же может оказаться «ярким». Джейни, может, и возразила бы, но тут прибыла официантка (волосы иссиня-лиловы; сама истомлена) и раздала меню. Когда повернулась спиной, направляясь в кухню, на бледной коже плеч обнаружилась татуировка — четкие готические буквы.

Лозунг, воззвание carpe diem[15] для скейтбордистского снаряжения: «Один раз живем».

В самом деле?

Но ведь тут-то и загвоздка? Джейни никогда не задумывалась об этом по-настоящему. Не было ни времени, ни желания размышлять о других жизнях: с нынешней бы совладать. Заплатить за еду и аренду жилья, одарить Ноа любовью, обеспечить ему образование, заставить чистить зубы — на большее Джейни не хватало. А в последнее время она еле справлялась даже с этим. На сей раз должно получиться. У нее нет других вариантов — только пичкать четырехлетнего ребенка таблетками. Нет, стоп, о чем она думает?

Ах да. Другие жизни. И не факт, что она в них верит.

Но ведь пришла сюда.

Андерсон выжидательно глядел на нее через стол. Ноа смотрел телевизор, вовсю царапая карандашом на столовой подстилке. Официантка, которая живет один раз, пришла, выслушала заказ и уплыла мрачной лиловой тучкой.

Джейни легонько тронула сына за плечо, будто хотела защитить от безмолвного натиска этого доктора.

— Нои? Давай ты минутку побудешь у стойки, посмотришь матч оттуда? Оттуда гораздо ближе.

— Ладно. — Он заерзал, выползая из кабинки, и будто рад был, что его отпустили на волю.

Едва Ноа отошел, Джейни скукожилась.

В телевизоре над стойкой кто-то сделал хоумран, и Ноа победно завопил вместе с завсегдатаями.

— Он, я вижу, любит бейсбол, — заметил Андерсон.

— Когда он был совсем маленьким, его только бейсболом и можно было угомонить. Я тогда называла бейсбол детским золпидемом.

— А вы тоже смотрите?

— Нарочно — нет.

Он выудил из портфеля желтый блокнот и сделал пометку.

— Но я не вижу, что в этом такого необычного, — прибавила Джейни. — Многие мальчики в детстве любят бейсбол, нет?

— Еще бы. — Андерсон откашлялся. — Пока мы не приступили. Наверняка у вас есть ко мне вопросы.

Она опустила глаза на папку с разноцветными закладками. На папку по имени «Ноа».

— Как это устроено?

— Процедура? Ну, я опрошу вас, потом опрошу вашего сына…

— Нет, в смысле… реинкарнация. — От самого слова ее передернуло. — Как это устроено? Я не понимаю. Вы утверждаете, что эти дети… перевоплотились и вспоминают что-то из других жизней, так?

— В ряде случаев это наиболее вероятное объяснение.

— Наиболее вероятное? Но я думала…

— Я ученый, исследователь. Я записываю показания детей, проверяю их и предлагаю объяснения. Я не делаю выводов заранее.

Но Джейни-то надеялась на выводы. Она прижала папку к груди, утешаясь тяжестью бумаг.

— Вы скептик, — сказал Андерсон. Она открыла было рот, но он отмахнулся от возражений: — Ничего страшного. Моя жена поначалу тоже была скептиком. По счастью, вопросы веры меня не занимают. — Он язвительно скривил губы. — Я собираю данные.

Данные. Джейни вцепилась в это слово, как в мокрый валун посреди бушующей реки.

— Так она больше не сомневается?

— Хм-м? — Андерсон как-то растерялся.

— Вы сказали… ваша жена поначалу была скептиком. А теперь она верит в вашу работу?

— Теперь? — Он взглянул ей в лицо. — Она…

И не договорил. Так и сидел, отвесив челюсть, и это мгновение затягивалось, и они оба смутились, а потом он захлопнул рот. Но мгновение было, его уже не отменишь — словно необъяснимо треснули под ударом рубежи обороны, силовое поле, что обычно защищает глубинную человеческую натуру.

— Ее нет. Уже шесть лет, — наконец произнес Андерсон. — В смысле… ее больше нет в живых.

Так вот в чем дело — у него горе. Он одинок; судьба нанесла ему удар. Такие вещи Джейни понимала. Она оглядела заурядный зал, где малышня жевала французские тосты, а отцы любовно отирали сиропные потеки с детских подбородков; эти люди — на другом берегу, а Джейни — на стороне горюющих, и с нею этот изможденный человек, который терпеливо ждет, что она скажет дальше.

Она проговорила как можно мягче:

— Продолжим?

— Ну конечно! — ответил он.

Ты посмотри, какой он вдруг энергичный. Быстро взял себя в руки, элегантные черты преобразились. Андерсон занес над желтым блокнотом отточенный карандаш.

— Когда Ноа впервые сделал что-то необычное? Вы помните?

— Пожалуй… ящерицы.

— Ящерицы? — Он уже строчил вовсю.