Читаем За убегающим горизонтом полностью

— Вспомните отношения между Испанией и Португалией в колониях, — продолжал дю. Гарр. — Хотя эти державы и не воюют, они постоянно перекраивают границы своих заокеанских владений.

— То, что вы предлагаете, мосье, — сухо сказал Бугенвиль, — означает напасть на англичан без объявления войны. Я удивляюсь, как вам могли прийти в голову подобные мысли…

Он отвернулся, подчеркивая этим, что не желает слушать более подобных разговоров на палубе своего корабля.

— Черт возьми! — громко сказал дю Гарр.

Фрегат отдал якорь. Борт корабля окутался пороховым дымом. Гулкий звук пушечного выстрела взорвал тишину. У холмов показалось несколько всадников, во весь опор скачущих к бухте. Спи разряжали в воздух свои ружья. Залаяли собаки. В небо поднялись тысячи птиц. Лишь бродившие у самой воды пингвины, похожие издали на католических певчих в мантиях и белых манишках, не двинулись с места, только одинаково вытянули шеи, вертя маленькими головками.

Бугенвиль и Дюкло-Гийо вошли в ворота выстроенного из красноватого камня форта. Подойдя к двадцатифутовому обелиску, высившемуся в центре ровной площадки, Бугенвиль носком сапога расшвырял землю и вытащил большую медную медаль, на которой была выбита следующая надпись:

«Колония Малуинских островов, расположенных на 51°30′ южной широты и 60°02′ западной долготы, основана фрегатом «Эгль» — командир капитан второго ранга Дюкло-Гийо, и фрегатом «Сфинкс» — командир старший лейтенант Шенар де ля Жиродэ, снаряженными полковником пехоты Луи Антуаном де Бугенвилем, капитаном первого ранга де Нервилем, начальником экспедиции, и П. д'Арбуленом, начальником главного почтового управления. Февраль 7764 года».

В конце текста стояло: «Con amur tenues grandia»[2].

Бугенвиль и Дюкло-Гийо еще раз перечитали столь знакомые слова, значившие для обоих так много. Потом Бугенвиль положил медаль в карман: отныне она стала лишь напоминающей о прошлом реликвией.

Моряки еще постояли перед обелиском и потом тяжелой походкой вышли из форта.

С прибытием корабля жизнь на острове переменилась; для многих весть о передаче его Испании оказалась совершенно неожиданной. И теперь поселенцы уныло бродили по окрестным холмам, осматривая посевы, заходя в хлевы к животным. На что решиться: оставаться ли здесь и далее или уехать на испанских кораблях в Монтевидео, чтобы оттуда вернуться во Францию?

Бугенвиль и Дюкло-Гийо, беседуя, неторопливо шли по направлению к высоким дозорным башням, построенным одновременно с фортом и обелиском.

Было начало апреля, но здесь, в южных широтах, наступала зима. Травы и мох, покрывавшие окрестные холмы, приобрели какой-то красноватый оттенок, заросли тростника пожелтели, зеленый цвет сохранили лишь верхушки растений. Бугенвиль подумал, что такая окраска еще больше придает сходство тростнику с лесом, и сказал об этом Дюкло-Гийо.

— Верно, мосье, — отозвался тот. — Мне не раз случалось проплывать мимо островов, и всегда я обращал на это внимание. Правда, направляясь в Тихий океан, мы большей частью обходили острова с запада. Вы, мосье, знаете, что зимой здесь часты туманы и легко наткнуться на мели.

И Дюкло-Гийо стал рассказывать — что он очень любил— о своей морской службе, о том, как он служил на «Принце Конде» и «Любезной Марии».

Бугенвиль знал за ним эту слабость и, в который раз выслушав, как «Принц» сел на камни близ мыса Горн и как команда сумела спасти корабль, с улыбкой заключил:

— Рассказ о ваших странствиях можно было бы продолжать бесконечно. Мне известно, что вам, капитан, доводилось бывать в походах по семнадцати-двадцати месяцев. И все-таки то, что нам предстоит, не идет с этим ни в какое сравнение. Ведь наш «Будёз» — первый французский корабль, который должен обогнуть весь земной шар. — Бугенвиль нагнулся, чтобы сорвать какое-то растение, напоминающее своим видом гладиолус, и, полюбовавшись им, добавил — Под вашим командованием, капитан, этот корабль выдержит все испытания.

Дюкло улыбнулся, польщенный. Он не переставал удивляться характеру этого человека. Ведь он, Дюкло, как и его товарищ Шенар де ля Жиродэ, почти всю жизнь на море. Они потомственные, просоленные моряки. А ими командует человек, который в двадцать пять лет впервые пересек Ла-Манш. И все-таки нет к нему ни зависти, ни вражды… Сухопутный моряк. Нет, ученый и моряк. Дюкло знал, что многие офицеры ненавидят Бугенвиля за быструю карьеру. Но уж, очевидно, так устроен этот человек: за что бы он ни взялся, всюду ему сопутствует успех.