Читаем За перевалом полностью

Так поэтому оно и его: владение всем в себе? Нет, вспомнил Берн, есть и сверх того еще, самое главное: он . Полурастворенный в биологической жидкости, когда к нему сходились щетины зондов и электродов, он необыкновенно много знал — чувствовал (или это жидкость знала?) о себе, о телах человеческих и иных. Он знал не слова, не числа — что-то большее: чувственную суть каждого органа, мышцы, жилки, взаимодействия всего этого, телесную идею себя. Он проникал в это сначала неуверенно, с тайной жутью, но чем далее, тем спокойней. И, постигнув возможности, стал выбирать — собирать, конструировать свой биологический образ: чтобы не слишком могуч, это лишне, но и не тщедушен, чтобы и по характеру, и по внешности, и главное — по миру сему было в самый раз. Поэтому и получилось его тело, в большей степени его, чем данное при рождении.

Берн осмотрелся. Ива у домика Тана была в ржавой охре, клены сияли чистой желтизной, кусты вдоль фотодороги пылали багряно. Все это странновато выглядело в темно-зеленом обрамлении лиственниц, кипарисов, пальм, плюща, но все равно — признаки поздней осени. «Долгонько же надо мной трудились. И вот он — я!»

На него снова накатило ощущение безмятежного счастья — того простого счастья, что не связано ни с событием, ни с удачей. Радостная песня жизни: вот солнце взошло, начинается день, тело полно сил, движения точны, голова ясна, ноздри жадно пьют лесной воздух… мир прекрасен и все нипочем! Берн, не зная, куда себя девать, помчал сломя голову в глубину леса. Трава хлестала по икрам, встречные ветви налепили на лицо и плечи красную мокрую листву — это только веселило его. Наткнулся на дикую яблоню с некрупными янтарными плодами; сорвал несколько, раскусил, причмокнул от удовольствия: с детства он так не лакомился!

Потом он летал. В домике Эоли (того не было) взял крылья, поднялся на место своего позора, первый уступ лабораторного корпуса, снарядился, попробовал, как слушаются крылья, стоя у края на прохладных плитках. И — с отвагой в сердце, но с замиранием в желудке — ринулся навстречу солнцу.

И получилось. Не могло не получиться, пришло само то, что раньше не давалось. По простым и точным командам нервов крылья расправлялись, забирали под себя упругий воздух, взмахивали, несли его. А он и не думал о нервах и командах — плыл в воздухе легкими брассовыми движениями. Сначала только прямо, потом повороты, вираж с потерей высоты, вираж с набором ее… Сердце замирало и крылья начинали трепыхаться неровно, когда сознавал, как ужасно далеки внизу крохотные домики, деревца, фигурки. Но — преодолел.

…Вспоминая после свой полет, Берн понял, почему Ли не смогла ничего толком объяснить, научить его полету. Для нее, как и для него теперь, это было естественное самоочевидное действие — как ходьба. Попробуй растолкуй ее неходившему.

Но это пришло позднее, а сейчас Берн летал, и ему казалось, что за спиной выросли свои крылья, что это его могучие мышцы толкают тело вперед и вверх.

Лесной голубь-сизяк пересекал путь. Профессору показалось, что он с юмором покосил на него круглым глазом в розовом ободке — он ринулся наперехват, выяснять отношения. Бедная птаха улепетывала изо всех сил, но летающий человек догонял ее с ужасным смехом, протягивал руки. Голубь ринулся вниз, под защиту деревьев. Увлекшийся Берн едва не врезался в вершину пирамидального тополя.

За деревьями голубело озеро — овальное, в песчаных берегах. Берн полетел над ним, попал в восходящий воздушный поток, стал кружить, приноравливаться. Это было искусство — подниматься в нем: все время сносило, он соскальзывал в стороны. Но освоил и парил величественно и безмятежно, описывая вольные круги.

Солнце поднялось над лесом. Небо очистилось от облаков, стало синим и по-осеннему прозрачным. И как далеко, необыкновенно далеко было видно во все стороны с высоты! Неважно было, что видеть: здания Биоцентра, коттеджи, лес, просеки с фотодорогами, озера, вышки среди деревьев, снова какие-то строения вдали, решетчатые стены с мачтами в дымке у горизонта («Там Полигон», — вспомнил Берн), снова лес, левее его правильные ряды деревьев, река в каскадах запруд… Все это была Земля, планета людей, умное величие мира — и он был к нему причастен. «Как они должны быть сильны духовно, — думал Берн, — эти летающие люди, чей обзор не стиснут домами и кварталами, а развертывается вот так, на десятки километров!.. Нет, — испугался он, — все это слишком чудесно, чтобы быть на самом деле. Я сплю, я, конечно же, сплю. Разве не доводилось мне летать во снах!..»

Он что есть силы куснул себя за мякоть кисти. Кровь была алой, боль реальной. Реальной! Профессор расхохотался, скользнул на крыло, стал полого планировать к Биоцентру.