Читаем За городской стеной полностью

Дженис смотрела на газетный лист. Огонь весело разгорался за ним, красное пламя высвечивало черный шрифт, всасывало серый лист, тянулось к нему огненными языками. Она не понимала, что с ней делается. Она дала себе смягчиться, конечно, поверхностно только, но ведь все связанное с Кроссбриджем представлялось ей теперь поверхностным; энергия, которую она собрала, чтобы вырваться отсюда, выдохлась, и в результате теперь — хотя она и продолжала читать и заниматься — она скорее оправлялась от поражения, чем подготавливала победу. Магический круг, начерченный ею вокруг себя, — круг, внутри которого ищут душевное равновесие сильные одиночки, находя утешение и уверенность в мысли, что всякий неизбитый путь прокладывается в стороне от общества и вопреки ему, что именно невежество общества или его равнодушие толкает их на этот путь, — перестал быть защитой. Ричард украдкой проник внутрь и заполнил его нежностью, какой она до сих пор не встречала, вызвав к жизни семена тех душевных свойств и порывов, которые никогда прежде не могли укорениться просто потому, что для них не оказывалось места, но теперь начали прорастать: необъяснимые влечения, робость, желания, смятение чувств — все прямо противоположное тому, что она напряжением воли воспитывала в себе, — роились в ее душе, и она понимала, что меняется, отступая перед обстоятельствами.

Огонь окрасил середину газеты в коричневый цвет, и наконец пламя прорвалось сквозь подпаленную бумагу и метнулось к ней. Дженис не шелохнулась. Края испещренного новостями квадрата загнулись, и газета превратилась в ком огня, угрожающий скатиться к ее ногам. От жара лицо ее словно покрылось глазурью. Упав на откинутую решетку, огонь взметнулся к ее коленям, а затем опал, превратившись в неряшливую кучку серых хлопьев, засыпавших зеленый кафель.

— Надо разжечь его, — негромко сказал Ричард.

— Вы разожгите.

Он подошел, а она отступила к кушетке. Подложив в камин щепок и подсыпав угля, что заняло у него некоторое время, Ричард поднялся и растер ногой газетный пепел. Когда он повернулся, Дженис сидела на кушетке, вытянув перед собой ноги, вцепившись руками в пояс, сердитым взглядом осматривая свою фигуру.

Ричард сел рядом с ней, закурил сигарету и уставился в огонь. Следующий ход был за ним; ход был продуман, отработан, больше говорить было не о чем.

Но в эту столь желанную минуту он сдержал себя. Физическое возбуждение, которое она в нем вызывала, которое он с таким трудом не раз превозмогал, вдруг спало, почти рассеялось. Если бы он попытался взять ее сейчас, это была бы все та же старая песня. Самые слова, которые приходили на ум: «ход», «акт», «роман», — были чисто механическими, были схемой. Он сознавал, что этого недостаточно — та самая сила, которая подстегивала его тщеславие, укрепляла и поддерживала его, пока он добивался ее, теперь ударила по нему же, притормозив инстинкты внезапным откровением, что сильнее — это еще недостаточно, что теперь только совсем по-другому оказалось бы достаточным, если он хочет, чтобы его попытка изменить свою жизнь увенчалась успехом.

— Хотите есть? — спросил он в конце концов.

Дженис вздрогнула при этих словах, произнесенных неуверенным голосом, смотрела на него, как ему показалось, бесконечно долго и вдруг хихикнула.

— А вы хотите есть? — спросила она.

Ричард рассмеялся. Дженис, почувствовав вдруг, что от ее натянутости не осталось и следа, подтянула под себя ноги, тряхнула волосами, и Ричард подумал, что его коттедж словно ожил.

— Хорошенькое начало! — Он встал. — Господи, до чего же все это глупо. Хотите вы есть?

— Да! Хочу! Просто ужасно хочу! — Дженис, желая помочь, повернулась, протянула руку через спинку кушетки, потянулась за подносом, нечаянно столкнула его со стола — и все грохнулось об пол.

— Оставьте! — приказал Ричард. — Оставьте! Если мы начнем ползать на карачках с совками, то обязательно стукнемся лбами и тогда… Выпейте.

Дженис смущенно кивнула, чуть ли не со страхом поглядывая на засыпавшие пол осколки. Ричард пошел было за стаканами, но, перехватив ее взгляд, быстро принес щетку и все вымел. Осколки гремели в маленьком совке.

— А теперь, — сказал он, — виски. Поскольку ничего другого нет.

Он налил две солидные порции в высокие зеленые стаканы и подошел к Дженис, которая, сидя на ручке кресла, с трудом справлялась с приступом смеха. Они чокнулись и выпили.

— Почему вы сказали, что это глупо? — спросила, помолчав, Дженис.

— Хватит об этом, прошу вас. Выпейте лучше еще. — Он подлил ей виски. Теперь все пойдет как по маслу: они слегка подопьют, лягут в постель, быстро управятся — а потом уж будут расплачиваться за последствия, если последствия будут. Всякий другой вариант был бы слишком мучителен и, возможно, включал бы еще больший элемент расчета — да, может и так; эта мысль подбодрила его. — Ваше здоровье!

— Нет, но почему все-таки это глупо?

— О, к черту, Дженис! Провались оно! Провались все! Это же очевидно.