Читаем За городской стеной полностью

Они пили кофе. Оба понимали всю нелепость ситуации, но Дженис старалась не думать об этом, чтобы еще как-нибудь не обидеть Ричарда, тогда как он с трудом сдерживал нетерпение — зачем она постоянно разводит канитель, стараясь отодвинуть момент их близости.

— Неужели так уж странно сказать, что я люблю тебя? Ты ведь так и не ответила.

— А зачем? Будто я не знаю.

— Что?

— То, что ты сказал.

— Скажи и ты.

— Не глупи!

— Скажи.

Она улыбнулась — или удачно изобразила улыбку — и, склонив голову, неторопливо поднесла к губам чашку.

— Эх, да что там! Послушай, Дженис, уже одно твое имя вселяет в меня… радость… я люблю тебя… и это единственное, что дает смысл жизни, вносит в нее красоту.

— Любовь движет миром! — Она прикусила губу. — Извини!

— Можешь не извиняться! Истина иногда звучит банально. Ну и пусть.

— Я вижу, ты приехал, чтобы произнести передо мной одну из своих речей, — сказала она. — Я без них соскучилась. И что бы ты там ни сказал, я заранее согласна. — Она поставила чашку и потянулась, ладонями отталкивая несопротивляющийся воздух. — Пошли спать, — сказала она спокойно. И повторила: — Пошли спать! — Она подождала минуту. — Уже очень поздно, Ричард, я спать хочу.

Он помолчал.

— Я хочу бросить школу и поселиться здесь в Каркастере, с тобой. Подыщу себе работенку. Может, у Дэвида найдется что-нибудь. Паула будет жить с нами, скучаешь без нее?

— Да. Иногда скучаю. Но возиться с ней здесь не хочу. Да это и невозможно.

— Так ли уж невозможно?

— Да. Переезжай, если хочешь. Ты должен поступать, как сам находишь нужным.

— А что находишь нужным ты?

— Ричард, я устала. Я не хочу больше этих пустых споров, когда с каждой чашкой кофе судьбы вселенной становятся все туманней. Это бессмысленно. Мне нравится в колледже. Я веду жизнь, о которой всегда мечтала — никто меня не беспокоит, я поступаю как хочу, сама выбираю, когда и что буду делать. Ты это знаешь. Когда закончу колледж и передо мной встанет вопрос, что делать дальше, тогда мы сможем поговорить об этом. Я начала писать — не хотела говорить тебе, пока у меня не будет чего-то законченного, чтобы показать тебе. Возможно, этим я и займусь.

— Все у тебя так прямолинейно и ясно. Рядом с тобой начинаешь удивляться, зачем люди вообще о чем-то волнуются, беспокоятся — кому это нужно. Ты всегда такая?

— Стараюсь.

— Зачем?

— Затем, что я не хочу всю жизнь шарашиться в тумане, вот зачем! Хватит с меня сентиментальностей, душещипательных прощений, примирений с нежными поцелуями, когда люди стараются делать вид, что главное в жизни — это сердечность. Я выросла на этом. Только это не для меня. Я хочу больше знать, больше испытать… ага, теперь тебе не нравится! Да, я не преподношу это в виде интригующих воздыханий по поводу Жизни с большой буквы, я просто хочу увлекаться, хочу удивляться и знать совершенно точно, что я делаю.

— Но зачем?

— Я знаю зачем. Потому что мне так интересно. Спор окончен!

— Хорошо. Спор окончен… Значит, впредь тебе спорить не о чем. Никаких перекрестков, не говоря уж о тупиках, — перед тобой неизменно лежит широкое шоссе — до следующего путепровода. Спустите курок, и — при наличии вакуума — пуля будет лететь по прямой бесконечно. Вот так-то, дамы и господа! При наличии вакуума… опускайте пенни в кружку… то бишь в вакуум. И ни тебе трения… ни изменения скорости, ни цели, ни…

— Перестань пороть чушь! Если ты хочешь представить дело так, будто я машина, а ты, о радость, наделен великолепным звериным чутьем — пожалуйста! Только прошу тебя, не уверуй в это сам, прошу ради тебя же самого. Если, конечно, эта мысль не нужна тебе в качестве утешения.

— Я, что ли, говорил об утешении, о сердечном тепле, о душещипательном тумане и о сентиментальности? Может, ты хочешь, чтобы я, перескочив через порог, валил тебя на пол, чтобы доказать свою любовь? Как я могу доказать ее? Разве можно ходить вокруг да около, нося любовь в себе, не пытаясь разделить ее, выказать как-то? Без того, для чего любовь предназначена, она — ущербное чувство. Она зачахнет или просто осыплется.

— Ну и пусть ее.

— Или будет убита.

— Кажется, я б ее убила своими руками, — с яростью сказала Дженис. — Красивое название для самой обыкновенной похоти, ничего больше. Уж я-то знаю. Ну и пусть будет убита!

— Но я хочу любить тебя, Дженис, и быть твоим мужем.

— Я знаю, что ты меня любишь. И мне нравится, как ты меня любишь. Ты нежен. Не пристаешь ко мне. И я люблю тебя. Когда мы не играем месяцами в молчанку, нам с тобой очень хорошо живется вместе. Я не хочу ничего менять.

— Я не понимаю, чего ты от меня хочешь?

— Если б понимал, то не сидел бы сейчас здесь.

Назови что-то своим именем, и потеря ждет тебя. И ведь всегда так! Неужели он не мог назвать чувство, которое испытывал к Дженис, без того, чтобы не разрушить его? Очевидно, нет, и все-таки не могли же они дольше руководствоваться в своих отношениях какими-то невысказанными загадочными мотивами… слишком скоро подобные загадки перерастают невысказанные сомнения. Вот оно, зеркало, бесчисленное множество раз отраженное.