– Дело не в деньгах… Просто тяжко смотреть, как гибнет без армии Россия… Мы вот с Викентием Семеновичем собираемся на днях к Голощекину. Говорят, он человек разумный. А у вас в полку, в случае чего, найдутся вакансии?

– На это я ответить не могу, так сказать, не по чину. А впрочем, давайте я познакомлю вас с Иваном Степановичем Павлищевым, нашим полковым командиром!

– С удовольствием! – радостно отозвался Енборисов, и они все вместе направились к группе военных, от которой несколько минут назад отделился улыбчивый Владимирцев.

Подошедшие представились. Павлищев, слушая складный рассказ Енборисова, приглаживал маленькие черные усики и рассматривал есаула темными внимательными глазами. На худощавом волевом лице Енборисова пенсне выглядело как-то нелепо.

– А вы почему молчите, Калманов? – неожиданно спросил поручика Павлищев. – Раньше вы были разговорчивее… По крайней мере с Юсовым.

– Не напоминайте мне это имя, господин подполковник!

– Странно, кажется, вы вместе с ним собирались к Дутову? Или я ошибаюсь? – нахмурился Павлищев.

– Иван Степанович, – вступился Владимирцев. – Что вы, право!.. Я же ведь тоже не сразу решился идти с вами. Слава богу, Калманов понял свою ошибку и не поехал вместе с Юсовым.

– Да-да, – смягчился командир полка. – Вы правильно сделали, Викентий Семенович. Я, вы знаете, не большевик, но то, что они делают сейчас, мне представляется наиболее нужным для России. Хорошо, если вы это тоже поняли.

– Пришлось объяснить! – закивал головой Енборисов, и в стеклах пенсне запрыгали огоньки. – А то ведь молодой человек не за понюх табаку, извините, жизнь погубил бы!

Офицеры еще некоторое время стояли, разговаривая, а потом, условясь встретиться в казармах Уральского полка, простились.

Енборисов и Калманов через калитку вошли в палисад и очутились в доме. Есаул зажег лампу, закурил и принялся ходить по комнате. Поручик молчал, словно провинившийся гимназист.

– Подите вы к черту, мальчишка! – взорвался наконец Енборисов. Ничего нельзя поручить, мычите как теленок. Какой вы, к дьяволу, социалист-революционер.

– Алексей Кириллович, вы же видели, Павлищев не поверил!

– Бросьте, сейчас все не без греха. И подполковник, наверное, тоже не сразу к большевикам побежал. Слушайте меня внимательно: завтра вы идете к Голощекину и проситесь в полк Павлищева, говорите, что за вас могут поручиться… Хотя бы тот же Владимирцев. Служите большевикам на совесть и ждете сигнала от меня. Никакого ребячества. До моего сигнала вы – честный военспец…

– А сколько ждать?

– Не волнуйтесь, недолго. Скоро начнется. Через четыре дня откроется в Петрограде совет партии социалистов-революционеров. Он подтвердит курс на восстание. Левые эсеры тоже долго с большевиками не уживутся: Спиридонова власть делить не захочет. Наконец, большевики сделали очень большую ошибку, что пустили чехов через Урал и Сибирь. Все складывается в нашу пользу. Я уезжаю завтра утром, Павлищеву скажите, что перед вступлением в полк решил проведать родителей, скоро вернусь. Намекните, что я всегда сочувствовал большевикам, чуть ли не член эр-ка-пэ. Кстати, где служит ваш Юсов у Дутова?

– В контрразведке.

– Очень хорошо, черкните ему несколько слов, какой-нибудь родственный лепет – если он контрразведчик, все остальное поймет сам.

Калманов сел за стол, взял бумагу, карандаш и написал: "Дорогой Юрий Николаевич! Я жив, здоров. Посылаю вам весточку с моим старшим другом Алексеем Кирилловичем Енборисовым, думаю, вы сойдетесь. Ваш Викентий Калманов. Екатеринбург. 4 мая 1918 г.".

– Прекрасно, – похвалил Енборисов. – А теперь пишите имена всех этих большевистских прихвостней. Начинайте с Павлищева…

"Уральский рабочий", 9 мая 1918 года:

"Согласно решению Совета Народных Комиссаров, бывший царь Николай Романов и его семья переведены на жительство из Тобольска в Екатеринбург и помещены в отдельном изолированном от внешнего мира помещении".

Дневник прапорщика

Андрея Владимирцева

11 февраля 1918 г., Екатеринбург

…Итак, новая жизнь – новый дневник! Боже мой, мне двадцать один год, а я уже третий раз начинаю новую жизнь! И дневник этот – третий. Нет, впрочем, четвертый, если считать тот, который я начал вести, когда тринадцати лет от роду влюбился в бледную и худющую курсистку – одну из немногих тогдашних пациенток отца. Кажется, у нее была чахотка, но я считал, что нездоровый вид – это от преданности идее, и даже находил в ней сходство с Софьей Перовской. Но, право, тот дневник не в счет, потому что через неделю-другую мне стало лень описывать, что я чувствую в ее присутствии. Попытка же сочинить стихи о моей страсти закончилась на первых двух строчках:

Она вошла печально

И стала у окна…