Это были часы. Таких я раньше не видела. Узкий прямоугольный циферблат обрамляла дорожка из квадратных бриллиантов. Алмазный браслет, на котором держались часы, извивался причудливым, почти растительным узором.

Я вытащила часы. Под ними обнаружилась карточка, на которой Скотт написал: «Для нашей свадьбы — новенькая мелочь, чтобы не нарушать традицию».

— Какие тяжелые!

— Думаю, они платиновые, — заметила мама.

На обратной стороне было выгравировано: «Зельде от Скотта». Я снова и снова вертела их в руках, восхищаясь формой, мерцанием, самим их существованием.

— Детка, ты хоть представляешь, что это за расточительство? Они, должно быть, стоят несколько сотен долларов. Ему не следовало так тратить деньги, это безответственно. Сейчас нужно откладывать сбережения.

Я надела часы на руку.

— Я знаю, как это выглядит со стороны. Но Скотт уже много зарабатывает, а книга еще даже не вышла в свет. Он ищет свое место под солнцем. Дальше будет только лучше.

Все, что он обещал, сбывалось.

Мама вздохнула. Она внезапно показалась мне очень дряхлой, будто за год постарела на десять лет. Ее волосы приобрели стальной серый оттенок, кожа выглядела дряблой и очень бледной — гораздо бледнее, чем просто от зимней нехватки солнца. Мама не казалась больной, просто уставшей и измотанной. Я почувствовала, что могу не обращать внимания на то, что она говорит — что может такая старая женщина знать о современной любви и жизни?

— У нас все иначе, мама. Мы не собираемся соблюдать старые правила.

Она снова вздохнула.

— Честное слово, не знаю, завидовать твоему оптимизму или пожалеть тебя.

Я сняла часы и перевернула их, чтобы взглянуть на гравировку, снова перевернула, чтобы полюбоваться на бриллианты, и краем глаза заметила папу, стоящего в дверях.

— Когда новизна выветрится, — сказал он, и у меня сложилось впечатление, что он говорит не просто о часах, — можешь продать их, чтобы заплатить первый взнос за дом.

Глава 8

— Подумать только! — воскликнула Элеанор накануне моего отъезда. — Нью-Йорк! Ты могла хотя бы вообразить такое?

На дворе стояло 1 апреля 1920 года, моя свадьба была назначена на 3 апреля, накануне Пасхи и через неделю после выхода романа «По ту сторону рая». Мы с Элеанор сидели по-турецки на ковре в моей спальне, и я училась курить более изысканно. Вдоль стены стояли три новых сундука, наполненные тем немногим, что я забирала с собой в замужнюю жизнь: одежда, белье, туфли и книги, несколько фотографий и коробка памятных безделушек, мои дневники и моя старая кукла Элис.

— Приподними подбородок чуть выше, — велела Элеанор.

Я послушалась.

— В Нью-Йорке будет грандиозно. Скотт зарезервировал нам номер в отеле «Билтмор» на наш медовый месяц, — я протянула Элеанор рекламное объявление, которое Скотт вырвал из журнала и прислал мне.

Она прочитала:

— «Билтмор — это центр международной светской жизни Нью-Йорка». Стало быть, самое то для тебя.

— Он сказал, что в Монтгомери нет ничего даже отдаленно похожего. Там останавливаются миллионеры.

— Вы можете заказывать все в номер.

— И плавать в крытом бассейне! — добавила я. — И он говорит, что на двадцать втором этаже есть бальный зал. Двадцать два этажа! И это еще далеко не самое высокое здание! Крышу открывают, когда на улице тепло, и можно есть прямо под звездами.

Элеанор потеряла дар речи.

— И я увижу «Безумства». — Я изящно затянулась.

— И статую Свободы!

— И небоскребы!

— И ты будешь женой знаменитости!

— Не такой уж знаменитости — по крайней мере, не сразу. Его книга вышла всего несколько дней назад.

— Ну что ж, тогда просто красавчика, а потом и знаменитости — как только пройдет достаточно времени, чтобы люди узнали его имя. Не успеешь оглянуться, и можно будет добавить к описанию слово «богач», и все будут говорить: «Наконец-то нашелся мужчина, достойный нашей Зельды». А теперь еще раз покажи мне часы.

Я распрощались с родителями в холле дома. Никто не говорил о том, что они не едут со мной и почему. Мама и папа вообще почти не разговаривали, только «Береги себя» и «Напиши нам, как сможешь».

Дело в том, что отец уже сказал перед этим:

— Мы считаем, что ты приняла неверное решение, и не будем его поощрять. Выходи за него, если думаешь, что хочешь этого, — мы не можем тебе помешать. Но мы не будем стоять рядом и смотреть, как это происходит.

Мама просто сидела рядом, пытаясь быть стойкой, и слезы катились по ее щекам.

Всеми приготовлениями занимался Скотт, с помощью Тутси и Ньюмана, которые теперь жили неподалеку. Нашим родителям не было отведено роли, да и братьям с сестрами тоже. Скотт и своим родителям и сестре сказал, чтобы те оставались дома. Мои сестры участвовали в основном потому, что Марджори было удобно отправиться вместе со мной на поезде, а Тутси и Тильде, которые тоже переехали в Нью-Йорк, добраться до Манхэттена. Все трое нечасто выбирались туда и могли сполна насладиться поездкой, у Марджори появилась возможность познакомиться с городом. А большего и не требовалось. Большего никто и не хотел.