Читаем Высшая мера полностью

Окажите честь позавтракать со мной в четверг в отеле «Клэридж». А. Р.»

В четверг, в половине первого, Иван Андреевич Донцов и Миша Тэрьян находились еще в Луврском музее. Они стояли у картины Делакруа «Резня в Хиосе», и Миша рассказывал о бакинской резне в восемнадцатом году.

— Иван Андреевич, — вдруг вспомнил Миша Тэрьян, — половина первого. Пора.

Однако Донцов хотел показать Мише портрет республиканского генерала и посла конвента в Мадриде, написанный художником Гойя в 1796 году.

— Военком! — восклицал Донцов. — Прямо военком!

Они вышли из Лувра в час без четверти. Обоим хотелось пройти пешком под Триумфальной аркой Карусели и дальше Тюльерийским садом до Елисейских полей. День был душный и теплый, в такой осенний день Париж запоминается навсегда. Но был поздний час, они сели в такси, и Миша Тэрьян смотрел по сторонам широко раскрытыми, блестящими глазами и запомнил черный от времени фасад Лувра, зеленый газон и розовый, как бы живой, мрамор арки короля Людовика. Донцов хвалил камень, из которого строился Париж. «Вот камень, с годами все крепче и чернее. Крупный камень, потому и дома скоро строятся. Затем обрати внимание — леса легкие, тонкие, как спички. Все дело в подъемнике».

Железный подъемник медленно ворочался на крыше строящегося дома, подтягивал и двигал в воздухе обтесанные белые, как пиленый сахар, каменные глыбы. Донцов и Тэрьян следили за подъемником, но такси повернул на набережную, и они поехали вдоль тихого течения глубокой и медленной реки. Чистенький, новый буксир тащил широкую, белую баржу. На корме баржи — домик, каюта, похожая на деревенский домик. Человек в длинной, до колен, блузе поливал цветы, и тут же дети играли с собакой. Тучи автомобилей двигались по обоим берегам реки, и оттого еще удивительнее казались деревенский французский домик и деревенская идиллическая жизнь на барже. Колонна машин повернула на площадь Согласия, и здесь машины разбежались, рассеялись в разные стороны, огибая обелиск и фонтаны. Но автомобиль, в котором ехали Донцов и Тэрьян, втиснулся в новую колонну машин и покатился по Елисейским полям. Широкая асфальтовая полоса улицы походила на застывший морской канал. Зелеными берегами подступали скверы к самому асфальту, и тротуары походили на набережную. Этот асфальтовый канал точно прогибался под тяжестью тысяч машин, и только в самом конце дуга улицы выпрямлялась и поднималась вверх. Здесь Елисейские поля завершала серая кубическая арка с голубым и чистым просветом внутри, как будто тут кончался город и дальше была голубая даль, а не другие улицы и другие дома. У Ронд Пуэн задержал конный полицейский. Пешеходы, перепрыгивая с островка на островок, медленно переходили широкую, обмелевшую реку улицы. Миша Тэрьян держал перед глазами часы и тихо ругался. Стрелки пододвинулись к часу. За Ронд Пуэн улица менялась. Зеркальные витрины автомобильных магазинов отражали и повторяли солнце. Саженные буквы реклам отвоевывали каждый свободный метр фасадов и футляры строящихся домов. Люди совершенно бесцельно бродили по тротуарам и с рассеянным видом сидели на верандах кафе.

— Здесь, — сказал Донцов и постучал в стекло шоферу.

— Ну, ни пуху, ни пера.

Донцов рассмеялся. Автомобиль остановился у подъезда отеля «Клэридж».

II