Читаем Высотка полностью

— Хи-хи, — говорю, — гражданин командировочный, а как вы относитесь к разного рода ужастикам, про ведьм, вуду, зомби и ты ды? Не злоупотребляете? «Сердце ангела», к примеру? Или про графа Дракулу?

— Эх, ты, — погрустнел Славик, — я ей, можно сказать, душу открыл, а она зубоскалит. Смешно ей… Ведь это еще не все, сладкая, у истории конец есть. Вернулся я домой, а через полгода Наташка моя умерла. Рак крови. Вот тебе и хи-хи. — И замолчал. Лицо серое, обыкновенный дядька предпенсионного возраста, с брюшком, лысиной и в несвежей футболке. Шумно выдохнул, потянулся. — Иди-ка ты спать.

— Славик, миленький, не сердись, — засуетилась я, — ну прости, я же не знала…

— Да ладно, чего там. Забирай свои «Сникерсы» и дуй к муженьку. Кстати, я бы на него посмотрел. Или ты его тоже выдумала, как левшу своего? Хочу узнать, кому ты меня предпочла. Утром покажешь?

Утром полуночный ковбой проснулся, достал сумку (ага, злорадно подумала я, свои вещички-то заранее из номера вынес), порылся в ней, вытащил винчестер зубную щетку и пошел умываться, ни слова не проронив, суровый и простой, как две копейки, привыкший стрелять без предупреждения обходиться малым, срываться с насиженных мест, свидетелей не оставлять, дважды в одном и том же месте не ночевать. Ему-то что — это мои портреты с надписью «Wanted» теперь будут расклеены по городам и весям нашей родины. Это мои фотографии в профиль, анфас и три четверти уже лежат во всех отделениях милиции, это на них по вечерам будут любоваться доблестные шерифы Киева, Жмеринки и Бердичева. Их разыскивает милиция за неуплату гостиничного сбора. Фиг с ними, с объяснениями, но хотя бы извиниться…

Баев вернулся с мокрой головой, не иначе как сунул ее под кран, для отрезвления, не для красоты же, надвинул шляпу на лоб, кинул взгляд на мою коробку с шоколадками, взвел курок и удалился. Принес два чая, я откушать не соизволила, он выпил оба стакана, и все это молча, с каменным лицом, обветренным лицом изи райдера, коему даже поездной чай не страшен, и поездная курица, и бутерброды с колбасой, которыми нас угощали соседи по вагону. Кажется, они так и не поняли, что мы с Баевым вообще знакомы. Вы, девушка, куда едете? а вы, молодой человек?

Вышли из вагона, на перроне Славик с Пашкой, пересчитывают сумки, баулы, коробки с райским наслаждением, со свежим дыханием, с толстым слоем чего надо (эх, не посмотрела на разноцветные зажигалки, когда теперь шанс представится!..). У Пашки видок помятый, у Славика не лучше, машут мне руками, кричат, от усердия из штанов выпрыгивают. Баев не может не заметить, но он не замечает. Не замечает!

Идем вдоль поезда, пятый вагон, третий, первый, он чуть впереди, я чуть позади, его напряженная спина, сейчас он развернется и даст в морду первому встречному. Или ждет, что его самого в спину саданут.

Ну и дела! Баев — молчит! Несет в зубах свою сумку и молчит в тряпочку! Черт с ними, с извинениями, ты спроси, я отвечу! Мне скрывать нечего, а тебе?

Нет, мир не рушится, вовсе нет. Я в каком-то злом возбуждении, готова к любой развязке. На остановочку? Правильное решение. Нужно выбрать между тэ-тридцать-четверкой, синим троллейбусом, который вечно застревает в пробках и роняет свои рожки, и сто девятнадцатым автобусом, который на поворотах складывается вдвое и скрипит как будто ему невмоготу, как будто гармошка у него сейчас лопнет, хвост автобусный на дороге останется, а голова уедет себе вперед. Вон он, на конечную пришел, отстаивается. Если побежишь — в аккурат успеешь. На сто девятнадцатом удобнее, он прямо ко входу в ГЗ подкатывает, раз — и ты в домике, и ничего не надо объяснять.

Сейчас соображу, куда мне теперь. Для начала в метро. Вещей нет, забирать нечего, книжки в ДАСе остались, а ту мелочевку, которая в башенке, Петька привезет. Или Гарик.

Пока я стояла и соображала, что бы такого хлесткого сказать, каким взглядом подарить на прощанье, Мармеладный Джо, закинув сумку на плечо, удалялся в сторону сто девятнадцатого. Нет, этот не побежит. Ни стона, ни проклятья не сорвалось с его запекшихся губ, я так и не услышала — прощай, чигита, прощай, мучачита, верная подруга моя, теперь мы в расчете, мы квиты, we are quits, estamos en paz

(он, конечно же, догадался про попутчиков, причем догадался с запасом, чего и не было — все понял)

безжалостный и бесстрастный, он пристрелил загнанную лошадь и ушел, не оглядываясь, навстречу новым приключениям

настоящий мужчина, a man with no regrets, un hombre sin piedad, без страха и упрека, я не успела метнуть ни одного, а могла бы

досадно, что обошлось без вопросов и теперь я не узнаю, от кого он сбежал и что за договор подписывал — уж не с дьяволом ли? с него станется

впрочем, лирика закончилась, началось что-то другое, малоприятное, но надо же было действовать, и я поехала к Нинке.

Я наконец-то вышла из ступора, развернулась и поехала к Нинке.